5 глава
Я ввалилась домой после школы с одной мыслью — забраться под одеяло и вычеркнуть этот день, а лучше всю неделю, из памяти. Но судьба, казалось, решила, что мне мало вчерашнего унижения.
Мама встретила меня в прихожей с таким виноватым видом, что у меня сразу сжалось внутри.
— Юлечка, родная, ты только не расстраивайся... — начала она, и я насторожилась. — Мы с папой и родителями Егора сегодня вечером улетаем в Таиланд. На неделю. Билеты... они такие горящие, и работа у папы выдалось окно, и...
Я уставилась на неё, не веря своим ушам.
— Что? Сегодня? В Таиланд? А я?
— Ты останешься у Егора, — быстро выпалила мама, видя, как моё лицо каменеет. — Прости, что не сказала раньше, всё решилось вчера поздно вечером, после ужина, мы думали, может, не получится... Ты же взрослая. И Егор ответственный. У них большая квартира. Вы как-нибудь...
Остаток её оправданий пролетел мимо моих ушей. Я остаюсь. У Егора. На неделю. После вчерашнего. Мозг отказывался это обрабатывать. Это был какой-то кошмар наяву.
— Мам, нет, я могу одна! Я буду тут одна! — завопила я, хватая её за руку.
— Нельзя, дочка, тебе ещё нет шестнадцати. Да и договорились уже. Родители Егора улетают с нами, они сегодня днём уже выехали в аэропорт готовиться. У тебя есть полчаса, чтобы собрать чемодан. Егор уже скоро должен быть.
Полчаса. На сборы в ад. Я отключила все эмоции. Это была миссия по выживанию. Я механически швыряла в чемодан джинсы, футболки, носки, косметичку. Главное — практично. Ничего лишнего, ничего, что могло бы дать ему повод. Особенно тщательно, с холодным расчетом, я выбирала нижнее бельё. Чёрные кружевные остались глубоко в ящике. Я положила только самое, как мне казалось, нейтральное: бежевое, серое. И в самую последнюю секунду, почти на автомате, сунула на самое дно одну-единственную пару — те самые бордовые. Захлопнула чемодан на замок, как будто это могло что-то изменить.
Ровно через тридцать минут в дверь позвонили. Сердце упало куда-то в ботинки. На пороге стоял Егор. На нём была все та же худи и джинсы, через плечо перекинут рюкзак. Он выглядел... спокойным. Слишком спокойным.
— Готово? — спросил он просто, кивнув моей маме.
— Юля, будь умницей, слушайся... в общем, будьте осторожны, — растерянно сказала мама, целуя меня в щёку. Она, кажется, наконец осознала весь масштаб катастрофы, но менять что-то было поздно.
Егор без лишних слов взял мой чемодан — я не стала протестовать — и выкатил его на лестничную клетку. Мы молча спустились вниз. У подъезда ждало такси. Всю двадцатипятиминутную поездку я молча смотрела в окно, чувствуя, как его присутствие на соседнем сиденье физически давит на меня. Он не пытался заговорить, что было и к лучшему, и пугающе.
Его квартира оказалась просторной и... стерильно чистой. Типичное жилище людей, которые не живут, а ночуют. Он провёл меня по коридору.
— Родительская спальня — там, — он махнул рукой на закрытую дверь. — Туда нельзя. Правило. Диван в гостиной нераскладной. Так что варианта два: либо ты спишь со мной, — он сделал драматическую паузу, глядя на моё искажённое ужасом лицо, — либо берёшь спальник и валишься на пол в моей комнате. Выбирай.
Он ухмыльнулся. Ублюдок.
— На полу, — прошипела я.
— Как знаешь. Ванная там. Моя комната — здесь.
Он открыл дверь. Комната была большой, заставленной техникой, гитарами, с огромным диваном у стены и компьютерным столом. И, конечно, кроватью. Довольно широкой. Я отвернулась.
— В шкафу есть свободная полка. Можешь ютиться там, — он указал на большой встроенный шкаф.
Я подкатила чемодан к этой самой полке и, отвернувшись от него спиной, начала с почти маниакальным упорством раскладывать вещи. Складывала всё ровно, пытаясь хоть как-то установить контроль над ситуацией, обозначить свою территорию на этом клочке чужого пространства. Я чувствовала, как он стоит где-то сзади, наблюдает. Я старалась не обращать внимания, ускоряя движения.
И тут его тень упала на меня. Он наклонился сбоку, его рука протянулась к чемодану. Я замерла. Его пальцы обошли аккуратную стопку моих футболок, отодвинули сложенные джинсы и... вытащили из самого низа, из-под всего, ту самую пару. Бордовые, почти незаметные на фоне тёмной ткани чемодана, из почти невесомого шифона, с тончайшим, едва уловимым кружевом по низу. Те самые, которые я положила в самом конце, спрятав от самой себя, на всякий случай. На случай, если вдруг понадобится почувствовать себя не просто Юлей-школьницей.
Он поднял их, и воздушная ткань растянулась между его пальцев, обнажив откровенный, соблазнительный крой. В комнате повисла тишина, густая и звонкая.
— Эти тоже очень красивые, — произнёс он задумчиво, и его голос прозвучал прямо у меня над ухом. Бархатный. Играющий. — Бордовый... и такие... смелые. Не ожидал от тебя, Гарипова.
Взрыв. Всё внутри меня взорвалось бешенством, стыдом и беспомощностью.
— Отдай! — я рванулась к нему, пытаясь вырвать бельё. — Ты больной, что ли? Вечно лезешь в мои вещи!
Он легко уворачивался, высоко держа свою добычу. На его лице расцветала та самая невыносимая, самодовольная ухмылка.
— А что? Я просто оцениваю твой вкус. Он, кстати, отличный. Не то что у некоторых, — он крутанул трусики на пальце, и кружево закружилось. — Шифон. Дерзко. Очень дерзко.
— Заткнись! Отдай сейчас же! — я прыгнула, цепляясь за его руку. Мы снова сцепились в немой, яростной борьбе среди разбросанных по полу моих вещей. Я била его по руке, толкала, но он был сильнее и выше. Он просто смеялся, этот низкий, сдержанный смех, который сводил меня с ума.
— Нервничаешь, Гарипова? Чего? Это же просто ткань.
— Ты... ты маньяк! — выдохнула я, отскакивая от него. Слезы злости уже подступали к горлу. — Верни мои вещи! Все! И те... те вчерашние тоже!
— А, так ты помнишь про вчерашние? — его глаза сузились с интересом. — Я думал, ты сделала вид, что забыла. Они у меня. На память.
— На память о чём? О том, какой ты извращенец?!
— О нашей увлекательной... дружбе, — он сделал шаг ко мне. Я отступила к шкафу. — И знаешь, эта, — он потряс воздушной бордовой тканью, — будет отличным дополнением к коллекции.
Что-то во мне оборвалось. От бессилия, от ярости, от этого чудовищного положения.
— Я тебя ненавижу! Ты слышишь? Ненавижу! Ты самый отвратительный, мерзкий, тупой...
Я выпалила всё, что приходило в голову, все детские оскорбления, которые уже не имели веса. Он слушал, и его улыбка не пропадала. Она стала какой-то... странной. Не злой, а... заинтересованной.
И тогда, когда я на секунду замолчала, чтобы перевести дух, он внезапно сделал быстрый шаг вперёд. Не ожидая этого, я замерла. Он поднёс к моему лицу не ткань, а свою руку. И мягко, но неотвратимо приложил указательный палец к моим губам, заставив меня замолчать.
Я остолбенела. Прикосновение было тёплым, шероховатым от струн гитары. Оно обожгло.
— Ты слишком громко кричишь, соседка, — тихо сказал он. Его взгляд скользнул по моим губам, на которые был нажат его палец, потом вернулся к моим глазам. В его взгляде было что-то новое, незнакомое, от чего по спине пробежали мурашки. — И слова подбираешь некрасивые.
Он продержал палец на моих губах ещё секунду, две — целую вечность — потом медленно убрал его. Убрал и, не глядя, сунул бордовые трусики в карман своих джинс.
— Осваивайся, — бросил он через плечо и вышел из комнаты, оставив меня одну посреди моего же разбросанного чемодана.
Я стояла, не двигаясь. Губы горели. В ушах звенело. В кармане у него теперь было уже два «трофея». А эта неделя только начиналась. Я медленно опустилась на пол, обхватив руками колени. Это было уже не просто унижение. Это была блокада. И я, похоже, была в неё заблокирована без возможности капитуляции.