8 глава
Дождь, который Егор предсказал коленкой, начался как раз ночью. Тихое, убаюкивающее постукивание по стеклу стало саундтреком к нашему вечеру под пледом. Мы так и заснули в гостиной — я, склонившись на подушку, брошенную на пол у дивана, он — растянувшись на самом диване, свесив руку так, что его пальцы почти касались моего плеча.
Меня разбудил не звук дождя, а его голос, тихий в полумраке.
— Юль.
Я приоткрыла глаза. Он лежал на боку, лицо в тени, и смотрел на меня. В свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь занавески, его глаза казались тёмными и серьёзными.
— Что? — прошептала я, ещё не до конца проснувшись.
— Не холодно?
Я покачала головой. Под пледом было тепло. От него и от меня.
— Хорошо, — просто сказал он.
Мы лежали и слушали дождь. И это молчание было настолько полным, настолько своим, что в нём можно было утонуть. Страхи и неловкость последних дней растворились в этом тёплом, безопасном мраке.
— Ты знаешь, — снова начал он, и его голос прозвучал как продолжение его мыслей, а не как вопрос. — Раньше я тебя... ну, серьёзно бесил. Нарочно.
Я усмехнулась в темноте.
— Правда? А я и не заметила. Думала, у тебя просто лицо такое, вечно довольное.
Он фыркнул, и его рука, висевшая с дивана, легонько шлёпнула меня по макушке.
— Вот видишь. Нельзя было не бесить. Ты огрызалась, как раненый ёж, и это было... забавно.
— Спасибо за комплимент, — проворчала я, но беззлобно.
— А потом... — он замолчал. Я почувствовала, как его пальцы осторожно коснулись моих волос, просто провели по прядке. Я замерла. — А потом стало не забавно. Стало как-то... привычно. И надо было продолжать, иначе ты бы подумала, что я... ну, не знаю. Сдурел.
Я не знала, что сказать. Его признание, такое простое и тихое, было неожиданнее любой его выходки.
— Так почему же ты... вчера? И позавчера? — спросила я, наконец.
Он вздохнул. Его пальцы снова ушли в мои волосы, на этот раз запутались в них и слегка потянули, заставив меня поднять взгляд на него.
— Потому что не знал, как ещё обратить на себя внимание. Глупо, да? Как маленький. Дёрнешь за косичку — посмотрит, хоть и с ненавистью. А нормально подойти и сказать... «Привет, Юль, давай перестанем дурачиться»... не получалось. Выходила только эта дурацкая война.
«Привет, Юль». Он никогда не называл меня просто по имени. Всегда — «Гарипова». А сейчас это прозвучало так естественно, что у меня внутри всё перевернулось.
— И что теперь? — прошептала я.
— Теперь, — он приподнялся на локте, и его лицо оказалось совсем близко. В темноте я видела только блеск его глаз и смутные очертания. — Теперь я украл у тебя две пары трусов, чтобы у тебя был повод меня ненавидеть. Но, кажется, не сработало.
Он сказал это без насмешки. С какой-то усталой, обезоруживающей прямотой. И я рассмеялась. Тихо, сдавленно. Не от смешного, а от нелепости всего этого.
— Идиот, — выдохнула я.
— Да, — согласился он и, кажется, улыбнулся в темноте. — Но твой идиот. На эту неделю.
Он снова лег, на этот раз опустив руку мне на плечо, тяжело и тёпло.
— Они в верхнем ящике моего стола. Твои... трофеи. Завтра можешь забрать.
Я кивнула, хотя он этого не видел. Забрать? Сейчас они казались такими неважными. Прошлым.
— Ладно, — сказала я.
— Спи, — приказал он тихо. — Завтра в школу.
Я закрыла глаза. Его рука на моём плече была якорем, не дававшим уплыть в море новой, странной и такой пугающе приятной реальности. Дождь за окном стихал, и под его последние капли я засыпала с одной мыслью: «Мой идиот». И почему-то это звучало не как оскорбление, а как что-то очень, очень дорогое.