7 глава
Я проснулась от того, что в лицо ударил солнечный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах. Первое ощущение было — непривычное тепло и тяжесть на талии. Я открыла глаза и на секунду застыла, не понимая, где я. Потом всё вернулось: чужой потолок, гитара у стены, и... ровное дыхание над самым ухом.
Егор спал. Его рука всё так же лежала на мне, а моя голова была прижата к его плечу. Я не могла пошевелиться, парализованная неловкостью и странным, уютным чувством, которое никак не вязалось с понятием «Егор Булаткин — враг».
Осторожно, стараясь не дышать, я приподняла голову. Он спал с расслабленным, почти детским лицом. Никакой насмешки, никакой хитрости. Просто спит. И в этот момент он показался мне уязвимым. И совсем не страшным.
Я начала медленно, миллиметр за миллиметром, выбираться из-под его руки. Как только моё тело высвободилось, он что-то невнятно пробормотал во сне, повернулся на другой бок, уткнувшись лицом в подушку. Я сидела на краю кровати, глядя на него, потом на свой смятый спальник на полу. Что вообще произошло? Почему он это сделал?
«Утром он будет смеяться», — напомнила я себе и быстро, пока он не проснулся, сбегала в ванную умыться и прийти в себя.
Когда я вернулась, он уже сидел на кровати, потягивался и потирал глаза. Он посмотрел на меня. Я замерла, готовясь к сарказму, к какой-нибудь ужасной шутке про то, как я пристала к нему ночью.
Но он лишь зевнул и спросил хриплым от сна голосом:
— Чай будешь?
— ...Что? — я не поняла.
— Чай. Или кофе. Я себе делаю. Соображаешь?
— Чай, — машинально ответила я.
Он кивнул и, пошатываясь, вышел из комнаты. Ни слова о ночи. Ни одного намёка. Как будто так и надо было. Как будто он каждое утро просыпается со мной в одной кровати.
Мы позавтракали молча, но это молчание было другим. Не враждебным. Просто... утренним. Он поставил передо мной чашку, толкнул в мою сторону пачку печенья. И всё. Когда мы собирались, он вдруг сказал, не глядя на меня, пока завязывал шнурки:
— На машине поедем. Родители ключи оставили. Чтобы не опоздали опять.
Мы сели в его отцовскую иномарку. В салоне пахло кофе и его одеколоном. Он завёл мотор, включил музыку — что-то роковое, негромко. И мы поехали. Он сосредоточенно смотрел на дорогу, я — в окно. Но напряжение, которое висело между нами ещё вчера, куда-то испарилось. Его присутствие было... спокойным.
В школе мы разошлись по разным этажам. На перемене я увидела его в коридоре с друзьями. Он что-то рассказывал, смеялся, и тут его взгляд на секунду зацепился за меня. Не было в том взгляде ни злорадства, ни намёка на наш общий секрет. Просто быстрый, спокойный взгляд. И кивок. Почти незаметный. Только я его увидела. И почему-то сердце странно ёкнуло.
После уроков он ждал меня у выхода, прислонившись к стене.
— Что, медленно собираешься? — спросил он, но уже без прежней ехидны. В голосе звучала просто лёгкая усталость.
— Не всем дано выскакивать с урока с первым звонком, как некоторым, — парировала я, но и в моём тоне не было злости. Была... привычка.
По дороге домой он купил пиццу. «Чтобы не готовить», — сказал. Дома мы ели её прямо из коробки, сидя на полу в гостиной перед телевизором. Он щёлкал каналами, что-то ворчал про дурацкие сериалы.
— Дай сюда пульт, у тебя вкус как у моей бабки, — вдруг сказала я, пытаясь выхватить пульт.
Он высоко поднял руку, удерживая его.
— Ага, щас. Кто тут вчера на полу спал, а сегодня уже диванный критик разыгрывается?
— Кто тут вор, тот и критики не достоин! — огрызнулась я, пытаясь долезть до пульта.
Мы повозились, и в итоге я оказалась запертой в захвате, а он, ухмыляясь, клал кусок пиццы себе в рот прямо над моей головой.
— Сдаёшься, Гарипова?
— Ни за что, Булаткин!
Мы возились как щенки, смеялись, и это было так... естественно. Без злобы. Без подтекста. Просто потому, что было весело. Потом он отпустил меня, и мы, запыхавшиеся, развалились на полу. Он снова протянул мне пульт.
— Ладно, владей. Только если включишь эту мыльную оперу, я тебе в тапки кетчуп налью.
Я включила музыкальный канал, и какая-то глупая танцевальная песня заполнила комнату. Он скривился, но вдруг вскочил и начал дурачиться, изображая нелепые танцевальные па. Я фыркнула, потом не выдержала и тоже засмеялась. Потом встала и начала ему подыгрывать, изображая поп-диву.
Мы бесились, как дети. Как будто все эти годы вражды просто испарились за одну ночь и это странное утро. Он не упоминал вчерашнее, не дразнил меня «трофеями». А я... я и сама почти забыла.
Позже, когда стемнело и мы устали, он сказал, разглядывая потолок:
— Завтра, наверное, дождь будет.
— Откуда знаешь?
— Коленка ноет. Старость, — он вздохнул театрально.
— Да уж, семнадцать лет — это прямо древний старец, — усмехнулась я.
Мы снова замолчали, но молчание это было тёплым и удобным. Я смотрела на него, на этого вдруг знакомого и незнакомого Егора, и думала, что, возможно, неделя — это не так уж и мало. И что война, кажется, закончилась, даже не перейдя в открытое перемирие. Она просто куда-то ушла, оставив после себя это странное, новое пространство, где можно просто быть. И даже беситься от души.