3 глава
Они пришли ровно в семь. Звонок в дверь прозвучал для меня как тревожный сигнал. Я застыла на кухне, вытирая уже сухую тарелку.
Первой вошла Полина с улыбкой и коробкой пирожных. Мы обнялись.
— Юлька, вымахала! — сказала она, оглядывая меня. — Уже почти не отличить от старшеклассницы.
Я хмуро подумала, что её брат со мной так точно не согласится.
За ней шли родители Егора, и, наконец, он. Егор переступил порог, кивнув моим родителям. На нём были простые чёрные джинсы и серая худи. Он выглядел... спокойным. И даже как-то не по-школьному взрослым. Его взгляд скользнул по мне, задержался на секунду на моей кофте, но никакой колкости не последовало. Только короткий, едва заметный кивок. Это сбило меня с толку.
Все рассаживались в гостиной за столом. Я помогала маме заносить салаты.
— Егор, не поможешь? — неожиданно предложила его мама.
Он поднял брови, но без возражений встал и направился на кухню. Моя территория.
Мы оказались одни у раковины, куда он поставил принесённые пустые блюда. Воздух сгустился. Я напряжённо ждала удара.
— Пирог у вас хорошо пахнет, — вдруг сказал он нейтрально, глядя в окно на темнеющую улицу.
— Мамин, — буркнула я в ответ, не понимая, куда он клонит.
— Ага, — он облокотился о столешницу. — У нас с этим беда. Полина только пельмени варить умеет.
Это было... нормально. Без подвоха. Я рискнула посмотреть на него. Он разглядывал магнит на холодильнике с глупой надписью.
— Так что... линейка норм сегодня прошла? — спросил он, всё так же не глядя на меня.
— Скукота. Как всегда. Ты вон, похоже, повеселился, — не удержалась я, возвращаясь к привычной тональности.
Он наконец повернул голову, и в уголке его глаза мелькнул знакомый огонёк.
— А что, наблюдала, Гарипова? Не думала, что я так интересен для девятиклассниц.
Вот он. Знакомый почерк. Но сейчас, в тесной кухне, под гул голосов из гостиной, это прозвучало не так зло. Скорее... как ритуал.
— Мечтай, Булаткин. Просто выделяешься в толпе — такой высокий и несуразный.
Он фыркнул.
— Зато не в юбке-колокольчике, как некоторые.
Мы замолчали. Но это было не то грозное молчание, которое обычно висело между нами. Мы стояли, он — прислонившись к столешнице, я — с полотенцем в руках, и война наша на какой-то миг превратилась в странное, почти мирное перемирие двух солдат, случайно встретившихся на нейтральной полосе.
— Ребят, вы там не передрались? — раздался из гостиной весёлый голос Полины. — Несите чайник!
Егор оттолкнулся от стола.
— Неси, Гарипова, ты же здесь главная по кухне, — сказал он, но в его голосе не было прежней едкости. Скорее, лёгкая, почти незаметная игра.
— Сам неси, раз такой взрослый и в одиннадцатом классе, — парировала я, автоматически.
Он покачал головой, взял чайник и пошёл к двери. На пороге обернулся.
— Кстати, джинсы тебе идут. Чем твоё утреннее платье с колокольчиком.
И прежде чем я успела придумать язвительный ответ, он вышел, оставив меня в полной растерянности. Что это было? Комплимент? Новая, изощрённая издёвка? Я никак не могла решить. Но почему-то на душе стало немного теплее, а в щеках заиграл румянец. Опасный румянец
Из гостиной донёсся папин смех и голос мамы Егора: «Да отпустите вы детей, им с нами скучно! Юля, покажи Егору свою новую гитару, что ли!»
«Точно! — подхватила мама. — Идите в комнату, не стесняйтесь. У нас тут «взрослые» разговоры».
Полина к тому времени уже уехала со своим парнем, и отступать было некуда. Егор беззвучно вздохнул и поднял на меня вопросующий взгляд. Я пожала плечами, показывая, что я тут не властна, и повела его по коридору.
Войдя в мою комнату, я сразу плюхнулась на кровать, уткнувшись в телефон, делая вид, что происходящее меня абсолютно не волнует. Егор же, кажется, решил устроить себе экскурсию. Он молча ходил вдоль стеллажей с книгами, рассматривая старые фотографии в рамках на комоде, трогал пальцем клавиши синтезатора, стоявшего в углу.
«Чисто,» — констатировал он, и я не поняла, сарказм это или нет.
Потом его внимание привлекла дверь в маленькую гардеробную, совмещённую с комнатой. Он бегло посмотрел на меня — я делала вид, что вся во власти ленты в соцсети — и шагнул туда, прикрыв дверь не до конца.
Прошло две минуты. Потом дверь скрипнула, и он вышел.
Я подняла глаза и обомлела.
На его указательном пальце медленно вращалась тонкая чёрная лямка. Он держал мои кружевные стринги. Совсем новые, чёрные, почти невесомые. Он разглядывал их с видом знатока, изучая тонкое кружево.
В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая только гулким стуком моего сердца в ушах. Стыд, ярость и дикое смущение слились в один белый шум.
Он медленно перевёл взгляд с белья на меня. Его глаза, обычно насмешливые, были тёмными и нечитаемыми. Уголок рта дрогнул.
«Красивые,» — произнёс он бархатным, низким голосом, который я никогда у него не слышала. В нём не было привычной колкости. Была какая-то тихая, захватывающая дух наглость.
Я вскочила с кровати как ошпаренная.
— Отдай! — мой голос сорвался на визгливый шёпот. — Немедленно отдай, ты псих!
Я бросилась к нему, пытаясь выхватить бельё из его рук. Он легко убрал руку за спину, высоко подняв палец с добычей.
— А что такого? Посмотреть нельзя? — его обычная насмешка вернулась, но теперь она была отравлена только что случившимся.
— Отдай, Булаткин, я тебя серьёзно! — я попыталась обойти его, хватая за руку.
Мы схватились в нелепой, бесшумной борьбе прямо посреди комнаты. Я пыталась дотянуться до его руки, он, ухмыляясь, уворачивался, высоко держа свою «добычу». Мы толкались, спотыкались о кресло-мешок, дышали друг другу в лицо от напряжения. Пахло его туалетной водой и моим стиральным порошком с запахом хлопка. В какой-то момент я почти дотянулась, но он ловко переложил стринги в другую руку и оттолкнул меня за плечо. Я отлетела на кровать.
— Ну что, сдаёшься, Гарипова? — прошипел он, стоя надо мной. Его глаза горели азартом.
В этот момент из коридора раздался голос его отца:
— Егор! Собирайся, поехали!
Он замер. Азарт в его глазах сменился быстрым расчётом. Он посмотрел на меня, потом на тонкую чёрную ткань в своей руке. Вместо того чтобы бросить её мне или сунуть обратно в гардеробную, он спокойно, почти небрежно скомкал их в ладони и... засунул в карман своих джинс.
У меня отвисла челюсть.
— Ты... что делаешь? Верни!
— Это мой трофей, — коротко бросил он, и в его взгляде промелькнуло что-то твёрдое, не подлежащее обсуждению. — За сегодняшний день.
Он выпрямился, отряхнулся, приняв совершенно нормальный, даже слегка скучающий вид, как будто мы только что обсуждали погоду.
— Спасибо за гостеприимство. Комната... милая.
И он вышел, закрыв за собой дверь. Я осталась сидеть на кровати, горящая от стыда и бессильной ярости. Через минуту я услышала звуки прощания в прихожей, хлопок входной двери.
Тишина в комнате стала давить на уши. Всё было как прежде: книги, гитара, фотографии. Но воздух был другим. Он был заряженным, украденным. И где-то в кармане его джинс, в тёплой темноте, лежала частица моего самого интимного мира, унесённая им как доказательство какой-то странной, новой победы.