Невыносимо
Время только ломает и рушит.
Почему сейчас листья не пахнут?
Смех из детства согреет мне душу.
Смирись, вчера было лучше, чем завтра.
Проходит несколько дней. Время тянется медленно, на душе отвратно и пусто. Снег крупными хлопьями валит в окно, дыхание затрудняются, а пальцы превращаются в глыбы льда. Хэ Сюань практически ничего не ест. Лишь пьёт воду и довольствуется скудными огрызками яблок. На месте живота образуется впадина, острые ключицы выпирают, а рёбра просвечиваются.
Но этого недостаточно. Хэ Сюаню надо ещё сбросить. Он всё так же крутится перед зеркалом, пальцами царапая отражение. Слёзы падают на сальные растрёпанные волосы, голос дрожит. Недостаточно. Этого мало. Тело до сих пор не выглядит идеально, до тех пор мерещутся невидимые бока, до сих пор в голове крутятся самые страшные кошмары. Хочется выть от безысходности. Невыносимо.
С таким телом он недостоин Ши Цинсюаня. Он плачет, режет запястья и кричит. Горькие слёзы смешиваются с подавленным криком, с кровью и невыносимой болью.
Он бросает взгляд на фотографии. На одной из них Новый год. Он стоит рядом с ёлкой с хмурым мрачным лицом, а рядом сидит его мальчик и открывает подарки. На его лице счастье и безметежность. Улыбка натянута до ушей, а глаза блестят краше тысячи драгоценных камней, настолько был здесь обворожителен его мальчик.
Впрочем, это была его задумка в тот вечер сфотографироваться. Хэ Сюань с самого начала был против, очень долго отнекивался, но в конце концов Ши Цинсюань сумел уломать его долгим сладким поцелуем. Впоследствии фотография была поставлена на самом видном месте близко с порогом на красивой, но небольшой тумбочке. Какая же тогда была прекрасная ночь. Сколько же воспоминаний таит в себе та фотография.
Следующая. И это уже февраль. День святого Валентина. И опять Ши Цинсюань стал инициатором этой фотографии. Он стоял с букетом лилий, от которых Хэ Сюань был тайно без ума, целовал своего парня в щёку и был ярче любого цветка, любого солнца. Глаза яркие яркие, подведённые жёлтой тушью. Красивый, солнечный, радостный. Его сокровище, его мальчик.
Замечательный был день. Тогда они весь вечер провели вместе, день выпал на субботу. Они сидели дома, Хэ Сюань читал какой-то французский роман, пока его парень лежал у него на коленях и что-то тихо мурчал про себя. Тогда они неплохо провели время, Ши Цинсюань притащил с собой огромное количество благовоний и свеч, запах от которых возникал в голове и по сей день.
На следующей была изображена весна. Вернее, её конец. Май, тёплое, но ещё не палящее солнце светило и падало в глаза. Погода стояла хорошая, парни сидели на розовом пледе в обнимку. На Ши Цинсюане была надета новая клетчатая рубашка, которую он впоследствии где-то порвал и изящная заколка в виде солнца. Как же он дорожит этим подарком. Наверное, именно потому что эта вещь была подарена его Хэ Сюном.
Парень и по сей день носил этот подарок, хотя на фоне самых разных бусин и рюшечек он был не так отчётливо заметен.
Последняя. Середина лета. День рождение Ши Цинсюаня. Его малиновая помада, его счастливые прикрытые глаза. Они сидели где-то вдали от города, на поляне, прижавшись друг к другу. Это, наверное, одна единственная фотография, на которой Хэ Сюань улыбался, пускай и слабо. И эта фотография по праву была самой лучшей, хотя и сделана насильно.
Глядя на эти фотографии, на глаза Хэ Сюаня навевались слёзы. Какой же его мальчик всё таки солнечный, какой же он красивый. Его тело идеальное, бесподобное. Его тело никогда не сравнится с телом Хэ Сюаня. Для того, чтобы соответствовать своему сокровища, необходимо было похудеть. Но в зеркале нормальный человек разглядел бы лишь оболочку, прилипшую к скелету, едва живые глаза и кровавые губы. Скелет, который не мог разглядеть лишь сам Хэ Сюань.
Парень вернулся к тому, от чего очень давно отказался. Он снова начал курить, резать в кровь запястья, плакать, стоя перед зеркалом и выть от безысходности. Как же это невыносимо больно.
На запястьях уже не осталось живого места, всё было в шрамах и крови, лёгкие пропитаны табаком и дымом, но Хэ Сюань не пытался умереть. Он пообещал Ши Цинсюаню не убивать себя. Он пообещал остаться в живых. Хотя своим поведением он бы рано или поздно довёл бы себя до смерти.
Он часто набирад ванну, ложился в неё и всё время взглядом просверливал потолок. Трогал бока, от которых было только одно название, впадину вместо живота и оставлял новые порезы на запястьях, расцарапывал в кровь спину. Отвратительно.
Его мальчик никогда его не простил бы. Он бы горько плакал, целовал раны и кричал о своей любви. Он слишком светлый, его тёплый ветер способен растопить любые чёрные воды, но тьма Хэ Сюаня тоже давала о себе знать. Его мальчик слишком нежный, ранимая душа бы постоянно плакала. Он слишком чисто и искренне любил Хэ Сюна, принимал каждое его действие слишком близко к сердцу.
Вспомнится, как долго он его успокаивал, когда Хэ Сюань поранил палец, пока нарезал морковь. Сколько было слёз тогда, сколько трепетных поцелуев...
Сейчас же все звонки Ши Цинсюаня были отклонены, все сообщения проигнорированы. Душа итак раскалывалась на части от одной только мысли, как больно сейчас его мальчику. Как он сейчас страдает и плачет.
От одной только мысли о страданиях Ши Цинсюаня лезвие бритвы снова проходилось по окровавленным местам, а на глаза нахлынивали слёзы.
Было невыносимо больно причинять самому близкому в мире человеку такую немыслимую боль, отвергать его заботу и бесконечную любовь. Отвергать его поддержку, всячески отдаляться. Но иначе было никак. Иначе дрожащий голос утопил бы и без того сошедшего с ума Хэ Сюаня. Утопил, растоптал, убил. Слишком сильно ранил плачущий несчастный голос. Самый родной. Самый нежный.
Нет. Хэ Сюаню нельзя связываться с его сокровищем, пока килограммы не уйдут. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Но как же рвалось сердце, от одной мысли об истерики Ши Цинсюаня. Как же хотелось кричать, рвать и метать всё на своём пути. Невыносимо. Но ещё невыносимей обо всём рассказать, тем самым причинив ещё большую дозу боли. Нельзя. Но почему тогда от этого ещё больнее?
А в дверь слышится стук, от которого по спине пробегают мурашки. Становится трудно дышать.
У тебя нет меня, я и не хочу
Я накурюсь, я напьюсь
Я всё тебе прощу