Я тебя люблю
Нам так комфортно убивать себя закрывшись от других в квартирных рамках
Я разучился верить людям на слово,
Так сложно выловить глаза, когда плюют нам за спину
В дверь раздаётся стук. Звук пробирает до костей. Тонкой струёй кровь продолжает стекать с запястьей и поспешно приземляться на пол. Тишина. Затем снова стук, но более резкий, уверенный. Хэ Сюань поспешно одевается, накидывает поверх израненного обнажённого тела мешковатую футболку, широкие ободранные шорты и медленно, слабо плетясь по полу, подходит к двери.
Заглядывает в глазок. Его опасения подтвердились. Перед глазами стоял его мальчик. Его Ши Цинсюань. На сердце что-то ёкнуло. Что-то со звоном сломалось и разбилось. Хэ Сюань тяжело вздыхает и уходит обратно, игнорируя стук.
— Я же знаю, что ты дома. Открой. Нам надо поговорить. — Стук переходит в голос. Некогда звенящий и счастливый голос превратился в дрожащий, едва ли не рыдающий отклик голоса его мальчика.
Но Хэ Сюань и в этот раз не открывает. Он с разрывающимся на клочки сердцем идёт обратно. Он пытается успокоиться, но слёзы, начинают капать по щекам, плавно скатываясь к запястьям. Слёзы перемешиваются с кровью. Отвратительная картина. Хэ Сюань пытается собраться с мыслями. Он не должен подпускать Ши Цинсюаня. Его мальчик не должен снова увидеть его слёзы, его страдания, его уже не шрамы, а глубокие свежие порезы. Не должен. Нет. Нет. Нет.
— Умоляю, открой. Я хочу помочь. Умоляю. Хэ сюн, не делай мне ещё больнее. — Голос перетекает в крик, в истошный вопль сумашедшего. Он падает на колени, начинает скребсти ногтями о дверь, непрерывно воя, словно раненый в самое сердце зверёк, словно подбитая в воздухе птица, издававшая громкие звуки перед гибелью.
Невыносимо. Невыносимо слышать плач самого дорогого человека. Невыносимо слышать его страдания, крики и мольбы. Хэ Сюань не должен впускать Ши Цинсюаня. Но почему тогда костлявые дрожащие руки сами тянутся к замку? Почему в итоге он всё таки открывает дверь?
Всё его лицо в слезах и крови. Глаза впалые, кожа бледная, словно у мертвеца, с губы стекает кровь, запястья ранены. Кажется, ещё одно малейшее движение и Хэ Сюань упадёт замертво. Тем не менее он открыл и выпустил Ши Цинсюаня на порог. Он стоял на пороге на коленях, плакал, затем поднял покрасневшие глаза, всхлипнул. Он заключил Хэ Сюаня в тесные объятья, начал его везде целовать, гладить руки, спину щёки и безустанно повторять:
— Я так сильно тебя люблю. Я люблю, люблю, люблю тебя. Хэ Сюн, я люблю тебя...
Ши Цинсюань бегом спешит на кухню, захватывает кучу бинтов и перекиси и осторожно, ласково касаясь бледной кожи, начинает обрабатывать порезы.
— Тебе больно, Хэ Сюн? — всхлипывает он, заканчивая с правой рукой.
Парень многозначно мотает головой, втягивая в лёгкие воздух, чтобы не закричать от боли. От безумной волны боли, которую он сейчас сдерживал.
— Не больно? — парень ласково гладит уже левую, осторожно прикасаясь губами к пальцам.
— Больно. Очень больно. Особенно видеть то, как ты плачешь.
Ши Цинсюань поднимается с колен, наконец заканчивая с руками, встаёт на носочки и начинает всячески целовать своего парня. Куда только попадали мокрые уже не приторно сладкие, а горько кислые губы. Он целовал безумно нежно, с таким трепетом, с каким не целовал никогда. Он плакал, вбирая в лёгкие небольшое количество воздуха, чтобы не задохнуться от длительных ласковых поцелуев.
— Хэ Сюн, — он поднимает вверх заплаканные глаза и смотрит прямо в глаза с надеждой. — Что тебя тревожит? Я же знаю, что тебе сейчас очень плохо. Я вижу, что ты перестал нормально кушать, что ты перестал контактировать с людьми. Ты очень сильно от меня отдалился. — В его глазах появляется волнение. — Это из-за той моей шутки про бока? Хэ Сюн, любимый, я же говорил в первую очередь про себя. Умоляю, прости меня если сможешь! — он падает на колени и снова начинает кричать и громко рыдать. — Это из-за меня ты каждый день издеваешься над собой. Из-за меня ты так сильно страдаешь. Хочешь, вместо тебя буду худеть я! Только поешь хотя бы немного! Я умоляю тебя!
Сколько же боли было в этом крики. Слёзы текли, не переставая. Пол запятнался множественными солёными каплями. Весь воротник белоснежной рубашки был до того мокрый, словно целый день висел под дождём на улице. А Ши Цинсюань всё так же плакал. Ведь он не мог себе простить, что из-за какой-то его глупой шутки его парень едва не довёл себя до голодной смерти. Едва не похудел до точки невозврата. Ещё бы чуть чуть... И Ветерок бы себе не смог бы этого простить.
— Нет, Цинсюань. Ты не виноват. Я...
В этот раз плакать начинает уже он и настолько громко, настолько чувственно, что Ши Цинсюань поднимает глаза и осторожно касается руки любимого в попытках его успокоить. Но Хэ Сюань уже не может остановиться. Он рыдает навзрыд, словно маленький несчастный ребёнок, которому всё детство запрещали плакать. Отчасти, так и было.
— Ты ведь даже не представляешь, я просто тебя не достоин! Ты понимаешь, я ничтожество по сравнению с тобой! Я ненавижу себя! Моё тело отвратительно! Мне нужно ещё! Ещё! Ещё...
Он сползает на пол, не переставая кричать. Ши Цинсюань осторожно поднимает его, кладёт его голову к себе на колени и осторожно начинает расчёсывать руками волосы, постепенно успокаивая любимого.
— Глупенький. Это ты меня прости. Ты у меня самый красивый, самый добрый и самый нежный парень на свете. Я тебя очень сильно люблю. Ты достоин любви. Ты достоин всего самого хорошего. — он осторожно целует его в заплаканный лоб. — Давай сходим к психиатру? Я буду рядом. Я буду с тобой. Буду держать тебя за руку и успокаивать. Тебе обязательно помогут, просто поверь мне.
Хэ Сюань кивает, крепко прижимаясь к груди любимого. Они ещё очень долго так сидят вместе, молчат, держат друг друга за руки до тех пор, пока окончательно не успокаиваются.
— Я тебя очень сильно люблю. Прости, что сделал тебе больно.
Он крепче обнимет Ши Цинсюань, тот мягко губами касается заплаканных щёк, осторожно целуя в нос.
— Это ты должен меня простить. Это из-за моей неудачной шутки ты довёл себя до такого состояния. Прости меня ты, тогда я прощу тебя. Идёт? — Ещё один поцелуй, но уже в висок, всё такой же ласковый и нежный, как переведущий.
— Идёт.
Я знаю, ты понимаешь, как мне плохо сейчас
И я почти себя убил, но ты пришёл в нужный час
Ты знаешь больше обо мне, чем я сам представляю
И лишь тебя я как хорошее воспринимаю