останься || клаташи

После нового года друзья Миши, с которыми он уже успел меня познакомить, устроили ещё одну вечеринку. На этот раз в честь Рождества и мы с Мишей пришли к общему решению, что пойдём вдвоем.

За эту неделю мы редко виделись — у нас обоих была работа, но мы часто созванивались и почти каждый час переписывались. Он скидывал свои глупые фотографии, где кривлялся.

Сегодня я брала двойную смену, что бы отпроситься вечером. Мне пришла посылка, прямо в ресторан и на перерыве на обед я прошмыгнула в подсобку. Когда я открыла коробку, я увидела платье. Чёрное, почти не примечательное, но оно чем-то отличалось от других. Я отложила его в коробку снова и в конце заметила записку.

«Хочу видеть тебя в нём». Это заставило меня улыбнуться и я ушла на работу снова. Я надела платье уже дома, за час до того, как Миша должен был за мной заехать. Оно сидело идеально, будто шили по мне: чёрное, с тонкими бретелями, подол чуть ниже колена, но с разрезом сбоку, который открывал ногу почти до бедра, когда я шла. Ткань была мягкая, с едва заметным блеском, и я поймала себя на том, что кручусь перед зеркалом дольше обычного.

Миша написал, что уже внизу. Я накинула пальто, схватила сумку и выбежала. Он стоял у машины, в тёмном пальто, воротник поднят, руки в карманах. Увидел меня — и замер. Потом медленно улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось. Он молча открыл мне дверь, а потом сел на водительское сиденье.

В машине пахло его одеколоном и чем-то хвойным — он, оказывается, поставил маленькую ёлочку на торпеду. Мы ехали молча минут пять, пока он не положил руку мне на колено. Прямо на разрез платья. Пальцы тёплые.

— Ты специально выбрала самое убийственное? — спросил тихо.

— Ты сам прислал, — напомнила я.

— Я думал, оно будет просто чёрное. А оно... — он провёл большим пальцем по краю разреза, — Вот такое.

Я отвернулась к окну, чтобы он не увидел, как краснею.

Вечеринка была в большом лофте. Много света, гирлянды, джаз, запах мандаринов и глинтвейна. Все уже немного навеселе, обнимают, кричат «наконец-то!». Меня сразу утащила к бару Тоня — я уговорила Мишу сделать так, что бы ей разрешили придти тоже. Миша ушёл с парнями. Но он всё время был в поле зрения: то смотрел, то подмигивал, то просто стоял и легко улыбался.

Где-то после второго бокала я вышла на балкон подышать. Было холодно, но приятно. Город внизу светился. Я облокотилась на перила, когда почувствовала, что кто-то обнимает сзади. Его руки легли мне на талию, подбородок — на плечо.

— Ты в нём ещё красивее, чем я представлял, — прошептал он мне в шею.

— А ты представлял?

— Постоянно.

Мы стояли так минут десять. Он не лез целоваться, просто держал. И в какой-то момент я поняла, что хочу спросить. Давно хочу. Но всё не решалась.

— Миш, — начала я тихо.

— Мм?

— Расскажи мне про свою семью.

Он замер. Не сильно, но я почувствовала. Потом медленно развернул меня к себе. В глаза смотреть не стал — смотрел куда-то в сторону, на огни.

— А что именно хочешь знать?

— Все. Почему ты никогда не говоришь о них. Почему... Ездишь туда, но... Не хочешь?

Он выдохнул облачко пара от холода. — Расскажи мне, — Попросила я.

Миша замолчал на некоторое время, опустив плечи. Потом вздохнул, опустил голову и выпрямился, почти резко. — Не перебивай, ладно? — Я тут же кивнула.

— Мои родители... они вечно орали друг на друга. Сколько себя помню, дома был этот гул — крики, хлопки дверьми, иногда посуда летела. Я прятался в комнате, накрывался одеялом, чтобы не слышать. Потом они развелись. Мне было лет семь, наверное. Отец ушёл, а я остался с матерью. Он быстро нашёл себе новую жену, Свету, и как будто забыл про меня. Мать... она сначала просто выпивала, чтобы "расслабиться", как она говорила. А потом это стало каждый день. Бутылка за бутылкой. Я приходил из школы, а она уже никакая, лежала на диване, бормотала что-то. Я её укрывал и выливал все бутылки с водкой в раковину. Но она все равно...

Миша замолчал, его пальцы нервно теребили край рукава. Он сделал глубокий вдох, прежде чем продолжить. — Однажды я пришёл домой, а она... она была на полу. Холодная. Пустая бутылка рядом, какие-то таблетки рассыпаны. Я звал её, тряс, кричал, но она не отвечала. Мне было десять. Я побежал к соседям, они вызвали скорую. В больнице я сидел в коридоре, молился, как умел, просил, чтобы её спасли врачи. Но у нас не было денег. Ни на лечение, ни на что. Они даже не пытались. Она умерла от передоза, просто перепила, а я... я просто смотрел, как её увозят.

Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть воспоминания. Я хотела что-то сказать, но молчала, как он и просил.

— После этого отец забрал меня. Не потому, что хотел, а потому, что больше некому было. Он уже жил со Светой и её сыном — Никитой. Сводный брат, да, он мне не родной. Я его ненавидел, Наташ. Не сразу, но с каждым днём всё сильнее. Никита был... он был их золотым мальчиком. Света его обожала, отец хвалил за каждую мелочь — за пятёрку в школе, за то, что он «такой послушный». А я? Я был для него обузой. Он смотрел на меня, как на напоминание о прошлом, о матери, о том, что он хотел забыть. Никита мог пролить сок на диван, и Света только смеялась, мол, «ой, наш малыш». А если я что-то делал не так — получал подзатыльник или лекцию, какой я неблагодарный и меня закрывали в комнате под арест. Это происходило почти каждый день.

Миша стиснул зубы, его глаза потемнели от гнева. — Никита знал, что он в золоте, и пользовался этим. Он мог подставить меня — например, спрятать мои вещи и сказать, что я их потерял, а отец сразу верил ему. Или он ябедничал, что я грубо с ним говорил, хотя я просто просил не лезть ко мне. И отец всегда был на его стороне. Всегда. Никита был лицемерный — перед отцом и Светой он был весь такой милый, улыбчивый, а как только мы оставались одни, он ухмылялся и говорил что-то вроде: «Ты тут никто, Миш, привыкай». И я ненавидел его за это. За то, что он жил в тепле, в любви, а я — как чужой в их доме. За то, что он мог делать всё, что хотел, и ему ничего за это не было.

Миша посмотрел на меня, его взгляд теперь острый, почти обвиняющий, хотя направлен не на меня. — А отец... он был хуже всех. Он притворялся, что заботится обо мне, но это была показуха. Перед Светой он мог погладить меня по голове, сказать: «Миша, ты молодец», но это было так фальшиво, что меня тошнило. А Никите он говорил то же самое, но с теплом, с гордостью. Я видел разницу. Он никогда не спрашивал, как я справляюсь, что чувствую после смерти матери. Ему было плевать. Я был для него обязанностью, а Никита — сыном.

Он замолчал, опуская голову. Он сжал руки в кулаки, но потом медленно расслабил. Я тихо коснулась его плеча, и Миша вздрогнул, но не отстранился. — Это не всё. Потом я вырос. Устроился курьером и работал 24/7. Накопил себе на квартиру, снял. А потом отец затащил меня в свой бизнес. Я тогда... Поверил ему? Устроился и стал получать огромные суммы. Один месяц я жил со своим отцом и думал, что мы семья. Думал, что забуду все старое. Но потом он... Это была просто ловушка.

Миша замолчал, его взгляд стал тяжелым, будто он снова проваливался в те дни, которые хотел бы вычеркнуть из памяти. Его пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели, и он продолжил, голос его стал ниже, почти хриплым от сдерживаемой ярости.

— Я тогда правда поверил. Поверил, что отец хочет наладить всё, что было между нами. Он звонил, говорил: «Миша, ты мой сын, давай работать вместе, я тебе помогу». И я... верил. Мне так хотелось, чтобы у меня была семья, понимаешь? Хоть какая-то. Я бросил работу курьером, переехал к нему на время, стал вкалывать в его бизнесе. Это была какая-то фирма, связанная с поставками — я не вникал в детали сначала, просто делал, что он просил. Заключал сделки, ездил по встречам, таскал документы. Деньги пошли хорошие, реально большие. Я думал: «Вот оно, я вырвался. Теперь всё будет по-другому».

Он горько усмехнулся, качая головой, словно смеялся над своей наивностью. — А потом я начал замечать странное. Отец всё время был на нервах, звонил кому-то по ночам, шептался со Светой за закрытыми дверями. Я спрашивал, что происходит, а он отмахивался. Но я не слепой. Документы, которые я подписывал, — там были суммы, которые не сходились. Какие-то левые фирмы, переводы на счета, о которых я ничего не знал. Я начал копать, и понял, что он втянул меня в свою аферу. Он использовал меня как подставное лицо. Если бы всё вскрылось, я бы сел, а он бы вышел сухим из воды. Его имя нигде не светилось, только моё.

Миша сжал губы, его глаза сверкнули болью и злостью. — Я пошёл к нему, прямо спросил, зачем он это сделал. А он... он даже не отпирался. Посмотрел на меня, как на мусор, и сказал: «Ты всегда был проблемой, Миша. Думаешь, я тебя для чего забрал? Чтобы бизнес тащить, а не ныть». Я стоял, как будто мне в лицо плюнули. А потом он добавил: «Никита бы не задавал вопросов. Он знает, как быть полезным». Этот лицемерный гад, который даже не утруждался помогать отцу, всё ещё был его любимчиком. А я — просто инструмент.

Он замолчал, тяжело дыша, словно рассказ выжал из него все силы. Его руки дрожали, и он спрятал их в карманы, чтобы скрыть это.

— Я ушёл в ту же ночь. Собрал вещи, вернулся в свою квартиру. Бизнес его я бросил, но до сих пор проверяю, не висит ли на мне что-то из его делишек. Ненавижу себя за то, что когда-то хотел его уважения.

Миша опустил голову, его плечи поникли. Он выглядел уставшим, словно только что пробежал марафон. Я стояла молча, всё ещё касаясь его плеча, чувствуя, как он напряжён, но не отстраняется. — Ты спросила... — Он сглотнул. — «Зачем ты ездишь к тому, кому не хочешь?». А я... Я просто верил, что нужен ему. Я просто хотел, что бы... Что бы кто-то меня заметил. Но никто не захотел.

Я сжала губы и по щекам покатились слёзы. Мне было ужасно его жаль. Я обняла его, крепко, насколько могла и всхлипнула. Миша почти сразу оторвался от меня, будто удивляясь, что я плачу и вытер с моей щеки слезу большим пальцем. — Ну чего ты? — Он поджал губы, будто не зная, что со мной делать.

— Мне так жаль... Так жаль, что ты через это проходишь.

— Не плачь. — Он усмехнулся, почти неловко. — Ну все, не надо, — Почти жалобно проговорил он и я шмыгнула носом, почти по детски и тогда он не сдержался: крепко обнял меня и поцеловал от виска до щеки, заставляя улыбнуться.

— Я рассказывал не для того, что бы ты плакала. Я теперь не один. Ты же здесь, — Добавил он и я погладила его по щёке, не находя слов.

В тот вечер мы вернулись домой под утро, отрываясь на вечеринке. И я впервые за последнее время не чувствовала себя замкнутой, скорее, счастливой...? И ещё молодой, красивой, очаровательной... Как сказал Миша.