«самая правильная зима»
Время текло своим чередом. После нового года Миша пригласил меня к себе в дом за городом. Я много думала, но все же согласилась. Вечером, уже сидя в доме, он стоял у барной стойки, нахваливая мне свой «фирменный коктейль», говоря, что ничего лучше я не пробовала. Я тихо посмеивались, глядя, как он умело переливает один напиток в другой, добавляет лёд и цитрусы.
А потом резко выключился свет. И уже спустя полчаса (или может час, я не считала), мы сидели у камина, пытаясь согреться в холодном доме. Электричество вырубило у половины города из-за сильного снегопада и у нас в том числе. Миша подбросил в камин ещё одно полено: искры взлетели вверх, будто маленькие звёзды, и сразу растворились в темноте. Пламя потрескивало, бросало на стены длинные тени, и в комнате пахло смолой, мандаринами, которые он только что почистил, и чем-то неуловимо родным, будто мы уже сто лет вот так сидим рядом.
Он придвинулся ближе, почти незаметно. Плечи коснулись. Я почувствовала, как он осторожно кладёт мне на колени плед — тот самый, толстый, цвета овсянки, который я в прошлый раз назвала «бабушкиным».
— Холодно? — спросил тихо, будто боялся спугнуть тишину.
— Уже нет, — честно ответила я. Под пледом его рука нашла мою, пальцы переплелись сами собой. Ладонь у него была горячая, будто весь день держал её у огня. Я повернула голову вправо и где-то вдали были видны фонарики, вдоль горизонта. Они светили ярче обычного.
— Что там? — спросила я, кивнув вдаль.
— Фонарики? — я кивнула. — Это не просто фонарики, — сказал он, чуть сжав мою ладонь. Голос был низкий, почти шёпот, будто он сам давно ждал момента рассказать. — Это старый маяк. Давно не работает, конечно, но каждую зиму кто-то из местных туда поднимается и вешает сотни маленьких лампочек. На батарейках. Они горят примерно до середины марта. Говорят, раньше так рыбаки женам сигнал давали: мол, живой, иду домой.
Он замолчал, глядя туда же, куда и я. Я чувствовала, как он дышит рядом: ровно, глубоко, будто боится выдать, как сильно хочет, чтобы я это увидела.
— Отсюда кажется, что они просто горят вдоль берега, — продолжил он, — а если подойти ближе… там внутри маяка лестница винтовая, вся в огнях. Поднимаешься, и кажется, что идёшь по звёздам, которые кто-то спустил на землю. На самой верхней площадке ветер такой, что аж дух перехватывает, а вокруг только море и эти фонарики внизу… как будто весь мир превратился в тёплое небо.
Его большой палец медленно провёл по косточкам моих пальцев.
— Я хотел тебя туда сводить. Давно. Ещё когда только познакомились, всё думал: вот покажу ей это место, и она поймёт… ну, что я не просто так рядом.
Я повернулась к нему. В темноте его глаза были почти чёрные, и в них отражались те самые далёкие огоньки.
— Почему не сводил? — спросила тихо.
Он улыбнулся, но как-то грустно. — Всё время казалось, что ещё успею. Думал, будет ещё много ночей, когда мы вот так же будем лежать, и я наконец скажу: поехали, сейчас покажу тебе настоящее чудо.
Я прижалась щекой к его плечу. Фонарики вдали мигнули, будто подмигнули. — Покажешь мне? — прошептала я.
Он вздохнул, и в этом вздохе было всё: и нежность, и боль, и то, что он уже знал, а я ещё нет. — Скоро, — сказал он, целуя меня в висок. — Обещаю. Скоро покажу.
Мы молчали. За окном ветер выл так, что казалось, весь мир сузился до этого дивана, до этого камина и до нас двоих. Я смотрела на огонь и вдруг поняла, что впервые за долгое время ни о чём не думаю. Ни о том, правильно ли я поступила, приехав сюда. Ни о том, что будет завтра. Только тепло его руки и лёгкое биение пульса на запястье.
Миша повернулся ко мне. В свете камина глаза у него были почти чёрные.
— Помнишь, ты говорила, что боишься темноты? — прошептал он.
— Я говорила, что боюсь, когда одна, — поправила я.
Он улыбнулся уголком губ, подтянул меня к себе — медленно, давая возможность отстраниться, если захочу. Я не захотела. Голова легла ему на грудь, прямо туда, где под свитером билось сердце. Ровно, уверенно. Я закрыла глаза.
— Теперь ты не одна, — сказал он так тихо, что я почувствовала это скорее губами у своего виска, чем услышала.
Его рука скользнула мне под волосы, пальцы запутались в прядях у затылка. Я подняла лицо. Мы поцеловались — сначала осторожно, будто проверяли, не исчезнет ли всё это, если нажать сильнее. Потом глубже. Вкус — апельсин, дым, что-то алкогольное, оставшееся от его «фирменного». Я вдохнула его запах и поняла, что именно его мне не хватало всю зиму.
Плед соскользнул на пол. Мы не заметили. Миша притянул меня к себе на колени — легко, будто я ничего не вешу. Я обняла его за шею, уткнулась носом в тёплую кожу под ухом. Он провёл ладонью по спине, от лопаток до поясницы, и остановился там, словно боялся зайти дальше, чем я позволю. Я позволила. Пальцы сами потянулись к пуговицам его рубашки — медленно, одну за другой.
Огонь в камине отражался в его глазах, когда он отстранился на секунду и посмотрел на меня — вопросительно, почти серьёзно. Я кивнула. Он выдохнул, будто всё это время задерживал дыхание, и поцеловал меня снова — уже без осторожности, с той самой отчаянной нежностью, которая бывает только в темноте, когда не видно ничего, кроме друг друга.
Потом мы лежали на ковре перед камином, укрытые тем самым «бабушкиным» пледом. Его голова у меня на плече, мои пальцы в его волосах. За окном всё ещё выл ветер, но здесь было тихо и тепло. Миша лениво водил кончиками пальцев по моей ключице, будто рисовал невидимые узоры.
— Знаешь, — прошептал он, — я с утра молился, чтобы свет вырубило.
Я рассмеялась прямо ему в шею.
— Идиот.
— Твой идиот, — ответил он и поцеловал меня в то место под ухом, от которого всегда бегут мурашки.
И мы лежали так ещё долго, пока огонь не превратился в угольки, а снег за окном не перестал падать. А когда наконец уснули — прямо там, на полу, в обнимку, — мне показалось, что это самая правильная зима в моей жизни.