останься || клаташи

Буквально затащив меня в машину, мы куда-то поехали.

— Да что ты делаешь?! — возмутилась я, когда он захлопнул за мной дверь, заводя машину.

— Это я делаю? — он не смотрел на меня — только сжимал руль, так, что побелели костяшки пальцев. Скулы ходили под кожей, и даже по тому, как он дышал, было видно — он еле сдерживается.

— Ты понимаешь, во что вообще полезла? Это не твои проблемы, не твоя грязь, ясно?! — из последних сил сдерживая чистую ярость, процедил он.

— А что мне нужно было сделать? — почти выплюнула я. — Они сидели и спокойно обсуждали твоего родного человека так, будто это нормально!!

— Миша, я просто тебя защищала. — почти прошептала я.

— Не надо. Меня. Защищать.

— Да что это вообще значит? Мне что, надо было молчать?

— Твою мать, да, тебе надо было закрыть свой ротик и молчать, как и все остальные!! — он резко затормозил и я вскрикнула от испуга. Он остановился на обочине трассы и повернулся ко мне, сверля глазами. Сейчас в них не было ни капли веселья, только откровенная, грязная ненависть.

— Хватит лезть туда, куда тебя не звали. Думаешь, ты первая, кто решил меня пожалеть? Или защитить? Я ВЫРОС среди этих людей. Они плюют тебе в лицо, улыбаются, а потом нож в спину — и снова улыбка? Ты думаешь, я жалкий? «Бедный мальчик, сиротка, давай поможем» — и в тот же вечер тебя продают за бабки!!

Миша замолчал, будто пытался отдышаться, но продолжил и я сжалась. — Я ВЫРОС в этом дерьме! Я дышал им, ел им, спал на нём! Мамаша моя сдохла от их «заботы». Не лезь ко мне со своим «я понимаю», слышишь? Я не твоя сломанная игрушка, чтоб чинить!

Он снова замолчал, переваривая. И снова продолжил.
— Во мне дохрена сил, что бы постоять за себя самому. Но какая-то девчонка моего врага не должна меня защищать, ясно?!

— Я... — прошептала я и сжала руку на свитере. Горло сжало так, будто внутри что-то хрупкое треснуло. Воздух стал вязким, тяжелым — таким, что им невозможно было дышать. Он смотрел прямо на меня, будто в глаза, но на самом деле — сквозь. И в этом было что-то особенно больное: не злость, не ярость, а равнодушие, как будто я — просто ошибка, которую он хочет стереть.

— Я видела совсем другое. — не выдержала я. Невыносимо было молчать дальше. — Я видела, как ты закрывал глаза на все их слова, потому что боялся, что, открыв их, потеряешь больше. Это не сила, придурок. Это — страх.

Он замолчал на секунду, руки на руле сжались, а потом, спустя минуту тишины, он просто процедил: — Выходи.

— Что?

— Выходи, я сказал.

— Мы на трассе!!

— Выйди из моей тачки или я сам тебя вытащу. — повторил он в с каким-то равнодушием.

Я помедлила и он вышел из машины, направляясь к моей двери. Открыл её и за локоть вытащил меня из машины, после чего закрыл дверь, сел обратно, завёл и просто уехал.

* * *

Асфальт сливался в одну серую ленту, а в голове стоял только её голос.

«Это не сила, придурок. Это — страх»

От этих слов внутри всё свело. Он будто снова стал тем пацаном, который стоял в подвале, слушал, как отец матерится на мать, и не знал, куда девать руки.

— Страх, — выдохнул он тихо, сжимая руль и горько усмехнулся. — Да что ты вообще понимаешь…

Он тормознул резко у какого-то бара, вышел, хлопнув дверью. Холодный воздух ударил в лицо. Хотелось что-то разбить — стекло, себя, всё, лишь бы не думать. Но мысли всё равно лезли. Он зашёл в бар и заказал ром, один из самых крепких и выпил рюмку почти залпом.

Она ведь реально защищала его. Не из жалости — по-настоящему. Именно это его и выбесило. Миша не привык, чтобы кто-то вставал на его сторону. Никто никогда не вставал. Даже мать, пока была жива, всегда говорила: «молчи, не перечь».

А Наташа — не промолчала. Влезла. И будто показала всем, чего он так старательно избегал — что он не железный. Он сел обратно в машину, завёл мотор, но руки дрожали.

— Дура, — пробормотал он тихо. — Зачем вообще полезла? — слова звучали грубо, но в них не было злости — только усталость. Он понимал, что не хотел на неё орать. Не ей хотел сказать всё это. Просто не знал, как справиться с тем, что она увидела его по-настоящему. Без масок.

Миша ударил кулаком по рулю — глухо, коротко. — Сука… — он включил фары, посмотрел в зеркало — за ним только темнота. Часть его хотела вернуться.

Но другая — сильнее. Та, что жила в нём с детства и шептала: «Не вздумай. Не показывай, что тебе не всё равно». Он вернулся домой после полуночи и с громким звоном кинул ключи на тумбочку, пройдя мимо Тора — его собаки породы «доберман» в тёмной окраске. И хотя выглядел он довольно угрожающе, на самом деле был душкой и очень воспитанным.

Он стянул с себя одежду и зашёл в душ. Стоя под кипятком, который обжигал кожу, он запустил руку в волосы, убирая чёлку со лба. Горячая вода стекала по плечам. Он сжал пальцы в кулак так сильно, что побелели костяшки.

Сколько он людей видел, которые в страхе отводили глаза, едва он начинал злиться. А она — нет.

Смотрела прямо.

Словно видела что-то, чего он сам о себе знать не хотел.

Миша ударил кулаком по стене. Гулкий звук отдался в груди. Он резко перекрыл воду, с шумом выдохнул и провёл рукой по лицу. Зеркало запотело, отражение расплылось. В нём он видел себя — бледного, усталого, с покрасневшими глазами и разбитой рукой.

Тор тихо залаял из другой комнаты, будто почувствовал, что хозяину хреново. Миша вышел из душа, накинул полотенце на плечи. Тор подошёл, ткнулся носом в его ладонь, тяжело дыша.

— Да, знаю… я тоже облажался, — тихо сказал он, присев рядом и проведя рукой по гладкой голове добермана. Тор улёгся, положив морду ему на колени.

Телефон завибрировал на тумбочке — номер, не добавленный в контакт специально, но Миша знал, кто звонит. Ник.

Он пару секунд смотрел на экран, потом смахнул вызов. Было наплевать, что Никита хочет сказать. Он ему не брат. И даже не сводный брат.

Он поднялся, взял пульт, включил музыку, громко, почти до боли в ушах. Звук гитары, бас, ритм — всё заглушало мысли. Спустя ещё пару часов Ник продолжал трезвонить и Миша все же взял трубку.

— Да, — голос был хриплый, севший. Он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, рядом Тор, положив морду на его колени.

— Слушай, ты не охренел? — голос Никиты в трубке звенел от сдерживаемого гнева. — Ты вообще в своём уме? Что это, блядь, было?

— Ты о чём? — сухо ответил он, хотя прекрасно понимал, о чём речь.

— Не прикидывайся. — Никита говорил уже почти сквозь зубы. — Зачем ты на неё сорвался?

Миша усмехнулся, коротко и без радости.

— А я думал, ты опять звонишь с чем-то типа «ты нужен отцу, приезжай».

— Не надо мне эту херню. Ты бросил её одну на трассе. На трассе, псих! Она шла пешком почти десять километров, это просто чудо, что я проезжал мимо.

Миша закрыл глаза. Ненависть к себе вспыхнула мгновенно — как спичка. Но он не показал.

— Жива ведь. — холодно бросил он.

— Да пошёл ты! — рявкнул Никита. — Ты, видимо, совсем забыл, кто она тебе, да?

— А кто она мне, Ник? — Миша поднялся, сжимая телефон так, будто хотел раздавить. — Твоя девочка. Твой идеальный вариант. Не мой. Так что можешь не читать морали.

— Знаешь, в чём проблема? — Никита выдохнул. — Ты всегда всех отталкиваешь. Постоянно. А потом сидишь и делаешь вид, что тебе насрать.

— Не тебе об этом беспокоиться.

— Ладно, — сказал Никита уже тише. — Знаешь, я не собираюсь тебя менять. Только одно скажу — если ты хоть раз позволишь себе так с ней поступить ещё раз, я тебе глотку вырву. Понял?

— Не волнуйся, — ответил Миша тихо. — Я и сам не собираюсь к ней подходить.

Он сбросил звонок, не дослушав. Телефон с глухим стуком упал на диван. Тор поднял голову и тихо тявкнул, будто пытаясь понять, почему хозяин вдруг стал таким чужим.

— Помолчи, Тор, — выдохнул тот, в сотый раз проводя рукой по лицу. Но собака не отставала — ткнулась мордой ему в плечо, потом в руку. Миша сдался, опустил ладонь на его голову. Лёг спать он ближе к утру, когда стало светать, но уснуть почти не получилось.