останься || клаташи

На следующий день Лазарева пошла к врачу, и хотя нога побаливала, она нашла в себе силы. Ей выписали небольшой ушиб мягких тканей и сказали пару дней не напрягать ногу, но уже на следующий день она вышла на смену, потому что все остальные официантки, в том числе и Тоня, заболели и весь понедельник Наташа носилась по ресторану в попытках предпринять что-то, что помогло бы ей обслужить всех клиентов.

К концу дня та вымоталась ещё сильнее и устало поднимала стулья на столики, паралельно пытаясь успеть помыть пол. Придя домой, на телефон пришло сообщение от Никиты, в котором говорилось, что завтра состоится крупная сделка и он хотел бы, что бы Ната присутствовала. Она молча согласилась, обрадовавшись, что встреча состоится вечером и ей не придется отпрашиваться у Марины со смены.

К вечеру следующего дня за ней подъехала машина. Чёрный дорогой Мерседес остановился перед её домом и Наташа, в чёрном платье, которое ей отправил Никита, села внутрь и водитель вежливо закрыл за ней дверь.

По дороге в машине висела полная тишина, и хотя водитель пару раз посматривал на Наташу через зеркало заднего вида, будто хотел что-то сказать, он молчал.

* * *

Зал был слишком ярким. Люстры резали глаза, отражались в хрустале, а за столом уже полчаса шёл ленивый деловой разговор. Я сидела рядом с Никитой, стараясь не двигать руками — бокалы, приборы, тонкие тарелки казались слишком дорогими для моих прикосновений.

Здесь за столом сидела вся семья Тимофеевых и ещё несколько людей, с которыми она сотрудничала. Андрей — отец Никиты потихоньку обсуждал вместе с парой — женщиной и мужчиной условия сделки. Они хотели продать ему участок, но с определенным процентом, который никого не устраивал, кроме самих продавцов. Никита добавлял свои мнения изредка, но по делу, а Миша будто издевался и та женщина — Лейла возмущалась с каждым разом все больше и больше.

Уже ближе к вечеру, когда все документы подписали, все перешли к ужину и обычным, непринужденным разговорам. Раздался голос той самой женщины в зелёном платье. Она говорила чуть громче, чем требовалось, с тем ленивым интересом человека, которому скучно и хочется развлечься. Когда она попросила Мишу подать бутылку с вином, он не подал. И весь оставшийся вечер прошёл напряжённее, чем до этого.

— Скажите, а кем была мать вашего младшего? — повернулась Лейла к отцу Никиты и Миши. — Слышала немного сплетней о том, что Светлана приёмная мать Миши.

Молчание повисло густым. Миша даже не посмотрел в её сторону, но я заметила, как свирепее он стал смотреть в свой бокал виски, будто хотел просверлить там дырку.

Андрей хмыкнул, налил себе вина.
— А, эта история… Его мать была, скажем так, женщина с характером. — в уголках его губ мелькнула тень усмешки. — Не из тех, кто умеет держать дом в уюте.

— Ну, теперь понятно, почему сын… — она на секунду задержала взгляд на Мише, — Такой же. Знаете, как у собак — если сука плохая, то и щенок будет таким же. — Она чуть пожала плечами и, будто не договорив, усмехнулась.

Никита отвёл глаза, а Светлана уткнулась в салфетку, будто не слышала.

Миша сидел, неподвижный, как статуя. Только кончик пальца медленно чертил круг по ободу бокала. Лицо спокойное, но я заметила— под этой неподвижностью всё сжалось. Как будто кто-то тихо повернул нож в старой, уже затянувшейся ране. И больше всего я не понимала, почему он молчал.

Мне захотелось что-то сказать — хотя бы шепнуть Никите: «сделай что-нибудь». Но Никита молчал. Отец улыбался, как будто всё происходящее его забавляло. Женщина в зелёном продолжала, смакуя слова, будто рассказывала анекдот:

— Просто всегда видно, из какой семьи человек. Если женщина себя не держала, то и дети редко бывают достойными.

Миша чуть дёрнул головой, будто хотел ответить. Открыл рот — и не сказал ничего. Только взгляд — холодный, мёртвый, как сталь.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Пальцы дрогнули под столом, сердце стучало где-то в горле. «сказать или промолчать?». Мне ведь здесь даже не место.

Лейла наклонилась ближе к Светлане, её браслет лязгнул о край бокала. Голос стал мягче, вязче, как мёд, только приторный и ядовитый.

— Ах, простите, я, конечно, не хотела задеть, — протянула она, склонив голову набок, — Просто любопытно. Говорят ведь, мать вашего Миши… Как бы это сказать… Была женщиной «широкой души». Да-да, именно так. Все мужчины её квартала, кажется, высоко ценили её общительность.

За столом кто-то кашлянул. Андрей сделал вид, что наливает вино, но губы у него дрогнули — не то усмешка, не то презрение. Лейла, поджав губы, продолжала:

— И знаете, у меня, наверное, просто глаз наметан. Вот смотришь на мальчика — и сразу видно: не дворянская кровь. Что-то простое, вульгарное. Не от Светланы, конечно. В Светлане хоть манеры есть и у Никиты от нее. А тут… Видно, что гены сработали.

Она рассмеялась — звонко, мерзко, как будто нож по стеклу.

— Да и вообще, Андрей, — повернулась она к Андрею, — Вы, наверное, зря тогда вообще связывались с этой… Как её... Ну матерью вашего сына. Все же знали, чем она зарабатывала.

Я услышала, как кто-то роняет ложку, но смотрела только на Мишу, который только и сжимал бокал. Все скулы на его лице напряглись и плечи сжались. Мне на секунду стало так жаль его, что я поджала губы. Впервые за вечер он выглядел не грубым, даже не мерзким, а скорее... Растерянным.

Глаза — застывшие, мёртвые. Но это не было равнодушие. Это было что-то другое, опасное. Как будто внутри него копился звук, который вот-вот прорвёт всё вокруг.

Андрей медленно откинулся на спинку стула, чуть улыбнувшись уголком губ.

— Лейла, милая, не начинай. Не всё, что пишут в газетах, правда. Хотя... — он посмотрел на сына. — Иногда, к сожалению, очень даже.

Смех за столом.

Кто-то поддержал.

А я смотрела на Мишу и чувствовала, как у меня внутри поднимается волна злости, такая, от которой хочется вскочить и что-то разбить. Он не моргал. Не отводил взгляда от пустой тарелки. И вот именно это — его тишина — почему-то бесила сильнее всего.

Лейла хмыкнула:

— Хотя, может, это к лучшему. Хоть что-то в вашем семействе от той женщины осталось — характер, знаете ли. Только вот если у матери язык без костей, то у сына, как я погляжу, ни стыда, ни совести.

Я почувствовала, как в груди всё сжалось до боли.

Молчать?

Да, наверное, стоило.

Но слова этой женщины резали, как стекло, и никто, НИКТО даже не попытался её остановить.

И я не выдержала.

— А вы, — сказала я тихо и зачем-то поднялась со стола, будто не могла сидеть больше, и голос мой вдруг показался слишком отчётливым, без капли неуверенности, — Кем были, простите, прежде чем вас пустили за этот стол?

Тишина.

Все головы повернулись.

Я чувствовала, как горячи уши, но уже не могла остановиться.

— Чтобы вот так… С таким удовольствием ковыряться в грязи. У вас, наверное, много свободного времени? Или просто мало воспитания?

Лейла замерла с бокалом в руке, глаза сузились.

— Что ты сказала?

— Я сказала, что если у собаки… — я намеренно повторила её же слова, медленно, — плохая хозяйка, то и лаять она будет на всех подряд.

Воздух стал густым, будто кто-то выключил кислород.

Светлана прикрыла рот ладонью.

Никита уставился на меня, будто хотел провалиться.

Андрей побледнел.

— Да ты что себе позволяешь, ш... — Женщина хотела продолжить, но я не дала. Этот полу грустный взгляд Миши не давал мне покоя.

— Вы обсуждаете мёртвого человека, женщину, которой здесь нет, и сына, который сидит перед вами. Вам не стыдно?

За столом кто-то кашлянул. Кто-то уставился в тарелку.

Отец Миши медленно поставил бокал, скользнул по мне взглядом — холодным, оценочным.

— Девушка, — сказал она тихо с насмешкой. — Вам лучше не вмешиваться в разговор взрослых.

— А может, взрослым стоит научиться вести себя нормально? — выдохнула я, и только теперь поняла, что дрожу. Но я не подала виду и продолжила. — Хотя, вы правы, если сука плохой закалки, то и дети будут такие же. — пролепетала я.

Лейла хотела продолжить, но Миша резко поставил бокал на стол и поднялся. Больно схватил меня за локоть и почти вытолкнул к выходу из зала. — Хватит. Мы уходим. — Проговорил он с холодным спокойствием и буквально вытащил из здания.