Душевая №2. Монтвиг.
Единственным достоянием мальчишеской душевой была какая-то странная разновидность грибка, все еще не изученная человечеством. Ее вытравляли, высушивали, опрыскивали каким-то слезоточивым газом, а она снова возвращалась обратно, как в собственную штаб-квартиру.
Хиленькая плитка крошилась под ногами, пока я шел к раковинам. Протерев уголком полотенца запотевшее зеркало, я уставился на собственное отражение.
Лучше бы я этого не делал.
Вместо волос на голове рос некачественно-выстриженный палисадник. Где-то густые клочки, где-то почти лысые проплешины, как у лишайной кошки. Челка слишком отросла — пока у кого-нибудь в группе не заведутся вши, так и придется отодвигать ее с глаз, чтобы не закрывала обзор. Оглядывая прическу со всех сторон, я пришел к выводу, что даже заключённых в тюрьме содержат получше.
После драки с Гавром глаз немного заплыл, а под ним начала вырисовываться окружность синяка, который завтра нальётся темно-синим. Уже и не помню, когда последний раз видел свое лицо без ссадин и припухлостей от потасовок.
Я разогрел закоченевшие руки под струей воды. Когда понял, что могу нормально двигать пальцами, умылся, огляделся вокруг себя и вздохнул.
Трещины были везде. На неустойчивых квадратиках кафеля под моими ногами, по краям раковины, в которую я упирался. В стенах, в дырах, в краске на оконных рамах.
Во мне самом. Весь потрескавшийся, сожранный клопами, обглоданный Бочкой.
Неудивительно, что Джамайка не хотела принимать помощи и не могла вытерпеть ни одного моего прикосновения. Мои руки уже год сжимаются в кулаки, бьют и ставят блоки. Теперь они умеют только калечить.
Я был рад, когда зеркало снова запотело. Смотреть на этот цирк уродов уже не хватало сил. Оттягивать неизбежное — тоже. Я покосился себе за спину, в сторону кабинок, где шуршала вода.
Страх? Нет, мне было не страшно. Мне было просто погано на душе из-за того, что приходится всем этим заниматься. Следовать формальностям, установленными какими-то несовершеннолетними маньяками.
Хотя, возможно, драться с Гавром будет и не обязательно. Может хватить пары устрашающих взглядов. Все зависит от того, чем он сегодня обдолбался.
— Ну что, Гавр, начнем страстное танго? — изображая веселый настрой, громко проговорил я.
Но одногруппник не отозвался.
— Гавр? Ты меня на свидание пригласил, помнишь?
Хлюпая резиновыми тапочками по скопившемся лужам, я пробирался через ряды кабинок, пока не дошел до последней, где самом углу среди разводов ржавчины обнаружился Гавр. Осунувшийся, поникший, тихий. Чересчур тихий. Тише, чем под самой большой дозой опиатов.
Раскрытые глаза смотрели вникуда, переломанная поза демонстрировала каждую торчащую косточку его иссохшей фигуры.
Я сначала ничего не понял. Ну или просто не хотел понимать. Для успокоения повторял засевшую в голове последовательность.
Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять.
И в обратную сторону.
Но Гавр так и не пошевелился. Я отошел назад. Попав тапочком в лужу, поскользнулся и привалился к одной из перегородок душевой.
— Гавр, черт тебя...
Когда отрицать очевидное уже не было смысла, меня всего парализовало.
— Подери...
Пол подо мной словно разошелся. Превратился в кроличью нору, дебри которой поглощали без остатка.
Как какая-то раздираемая изнутри демонами жертва психоза, я застыл. Я очень много раз повторял числа от одного до десяти. И даже не понял, сколько времени прошло, когда в проходе рядом со мной появилась знакомая миниатюрная фигура.
— Монтвиг? — тихо проговорила Джамайка, не отрывая взгляда от скрючившегося в углу Гавра.
— Он... — мой голос осип, — он...
— Мёртв, — закончила она за меня.
Не выжидая никаких театральных пауз, не надламывая в истерике голос. Просто выпалила на автомате. Как будто подсказывала, сколько сейчас времени или что там в столовой на обед.
Следующих ее слов было уже не разобрать, потому что до меня наконец-то дошло окончательно.
Мёртв.
Вот мы с Гавром, замершие друг напротив друга. Живой и мертвый. Дышащий глубоко и не дышащий совсем.
Вот я, с колотящимся сердцем.
Вот Гавр, с сердцем, остановившемся навсегда.
Вот он был, а теперь его нет. Вся его жизнь пошла по венам. Между колонией и психушкой он выбрал могилу. Он не выдержал эту ночь. Не оставил после себя ничего, кроме безжизненного, застекленного взгляда. И торчащего шприца.
Такая маленькая полупрозрачная вещица выкосила громилу Гаврилова, наводившего своими безумствами страх на половину Бочки. Тонюсенькая игла превратила его в труп.
Это вторая смерть за сегодняшний день. И мне не нравилась такая закономерность. Меня мутило, как на карусели, крутящейся со скоростью света. И никто, черт возьми, никто не нажимает на кнопку «стоп».
— Ау, ты меня слышишь? Чёрт, Монтвиг, соберись!
Она склонилась надо мной, загораживая вид на Гавра, и обхватила мое лицо.
— Это не я. Я не убивал...
— Ну естественно, ты его не убивал. Успокойся, тут и без Шерлока Холмса все понятно. Даже я знала, что он наркоман. А я тут всего три дня.
Я потянулся к рукам, держащим мое лицо, и рефлекторно сжал. Просто чтобы почувствовать что-то тёплое. Живое. Я коснулся ее первый раз. Конечностями, которые умеют только разрушать. А она позволила.
Глаза Бэмби. Прямо напротив моих. Хотя бы их ночь еще не успела уничтожить. Но, видимо, пыталась.
— У тебя кровь, — заметил я.
— Упала.
Подозреваю, что на Майорову.
— И ты дрожишь.
— Нет, Монтвиг, это ты дрожишь.
И правда. Пальцы сводило в неконтролируемом треморе, словно кто-то провел внутрь хрящей вибрирующий стержень. Только спустя несколько глубоких вздохов чувство тошноты прошло, и я собрал мысли в кучу.
Джамайка все это время не шевелилась. Наверно, боялась, что меня вырвет прямо на нее.
— Что ты здесь делаешь? — спросил я, окончательно придя в себя. — Как ты сюда попала?
Джамайка нахмурилась и решила отодвинуться, явно смутившись моим вопросом.
— Раз можешь соображать, значит, уже не в шоке. Пойду позову кого-нибудь.
— Нет, — я остановил ее, снова схватив за руку. Пальцы чувствовали каждую прожилку и дорожку вен на тонком запястье. — Я позову сам. Тебе нужно уходить.
— Ты себя видел? Обделаешься по дороге раз двадцать. Лучше я.
Встав на ноги, я загородил ей проход.
— Если сиделки тебя здесь увидят, то подумают не то. И на их вопросы отвечать уже точно придется.
— Они по-твоему решат, что мы неистово сношались в кабинке, пока Гаврилов загибался?!
Ее взгляд метал молнии, как трансформаторная будка. Я отчаянно вздохнул.
— Ты и сама знаешь, что да.