Мёртвые мальчики из палаты 303

Все знали что так будет. По крайней мере те, кто жил с Гавром в одной комнате. Все знали, что рано или поздно он передознется.

Последнее время он зачастил с отходняками и кумарами. Елозил по ночам на кровати, бился головой об стены, съедал до мяса ногти. Дошло до того, что Гавру иглу в стоге сена было найти проще, чем вену.

Мы все знали и никому не сказали — ни учителям, ни воспитателям, ни медсестрам. Такие тут правила — мы же не стукачи! Его бы все равно загребли при ближайшей пробе Манту. А то, что он не дожил до распределения в психушку или в стационар — уже не наши проблемы.

Новостей за ночь свалилась целая уйма. Потрясенная событиями, Бочка гудела, как пчелиный рой во время откачки мёда.

В коридоре, собравшись в психокультский полукруг, шептались девчонки:

— К нам переводят одних только шизоидов. Эта новенькая вообще без тормозов. Майорову положили ночью в больничное крыло. Я слышала, что Ростова ей глаз выковыряла.

— Нет, она вроде бы отрезала ей мочку уха!

— Разве не целое ухо?!

Они еще долго спорили, кто там кому что отрезал, но насчет Джамайки в итоге единогласно сошлись в одном:

— Бешеная психичка. Просто долбанутая на голову!

Завернув в класс, я услышал голоса, обмусоливавшие уже смерть Гавра:

— Он ходил по коридору, как не в себе, шептал всякие проклятия. У него шли кровавые слезы, — активно воображал один из одноклассников.

— Стребкова говорит, что он после ужина как с цепи сорвался. Схватил ее за горло, душил и брызгал слюнями. Чокнутый сатанист.

— Да его же нашли с ножом в груди. На стене кровью было что-то написано, но никто не знает, что.

— Наверно, его последние слова.

— Либо слова убийцы.

— Так Гавра убили?!

Слушать их стало совсем тошно. Звук моего хлопнувшегося в середину парты учебника распугал скучковавшихся баламутов.

— Конечно, убили, — дернуло меня за язык. — Я даже знаю, кто.

— Кто? — все уставились на меня.

— Анаша, — хмыкнул я. — Анаша, героин, фен и колеса. Четыре всадника апокалипсиса. Если прокатитесь с ними когда-нибудь, то тоже скопытитесь, и сможете поболтать на том свете и с Гавром, и с праотцами. А мы уж тут пообсуждаем, кого вы душили и что кровью писали на стене.

Вавилин, мой одноклассник с лицом длинноносого мангуста, приосанился и злобно сдвинул брови.

— А ты чего разумничался, Монтвиг? Ты последний видел Гавра. Может, вы там с ним на пару решили поболтать с праотцами? Слабо вены показать?

За те несколько секунд, пока я соображал ответ, Вавилин уже успел почувствовать свое превосходство.

— А что еще тебе показать? — вмешался тонкий, но строгий голос. — Может, родинку на заднице, как в индийском фильме? Нравится сплетничать — иди хихикать в женские туалеты.

Вавилина передернуло, когда мы увидели Джамайку, застывшую с учебником и тетрадкой между рядами парт.

Такая же маленькая, тонкокостная и рыжая, как вчера. А вот все остальное кардинально изменилось. Ее длинные волосы теперь были обрезаны пониже плеч, разбитый нос превратился в гематому, которую криво заклеили пластырем. За прошедшую ночь она успела приобрести такую дурную репутацию, что сплетни не стихнут еще неделю.

Все изменилось.

Ей удалось пробраться куда-то в самую глубь моей гнойной душонки, от которой уже практически ничего не осталось. Она больше не «новенькая». Я не знаю, кто она.

Она запретила себе помогать, а сама вчера выросла из ниоткуда, как комиксный супергерой.

— Собирай свои манатки, — сказала она, разбивая все мои мечты о ней в развивающейся мантии. — Ты сидишь на моем месте.

Меня и правда каким-то образом угораздило сесть за зубрильскую первую парту у окна. Сам-то я всегда отсиживаюсь на чукотке, позади всех. Особенно, на литературе. Мое чтение по слогам со второго класса не впечатлило еще ни одного учителя.

— Может, вместе посидим? — предложил я, прекрасно зная, что она ответит.

— Размечтался. Вставай. Если не хочешь быть треснутым по башке первым томом «Войны и мира».

Увесистая, толстенная книжка, зажатая у нее подмышкой, обещала внушительную шишку.

— Ладно, — я поднялся с покачивающегося стула и оказался прямо перед ней, едва дотягивающей мне до подбородка.

Джамайка дала заднюю. Вся съежилась и скукожилась, как высушенный абрикос, и уперлась в край парты позади нее. Тонкие бледные пальцы впились в корешок книги, которой она минуту назад грозилась меня огреть.

Всегда готовая выдержать удар, она, кажется, не понимала, что я не собирался дубасить ее, как свита Майоровой. Учтиво отодвинувшись, я тоже присел на краешек парты со своей стороны и скрестил руки на груди.

Почувствовав перед собой метр безопасного личного пространства, она немного расслабилась, но руки не расцепила.

— Ты правда выковыряла Майоровой глаз?

— Ага, целых два, — угрюмо хмыкнула она. — Левый встрял почти намертво, пришлось с ним повозиться.

— Зато она тебя больше не тронет.

— Насчет этого не знаю. Руки же я ей не отрезала.

— У трудовика есть тесак, и душевая всегда свободна. Но это так, если вдруг под вечер будет нечем заняться.

Джамайка пожала худенькими плечами, на которых свободно болталась хлопковая рубашка, явно слишком большая ей по размеру.

Я ненавидел игру, в которую нам приходилось играть. Словно мы какие-то незнакомцы или болельщики разных футбольных команд. Неловко молчим в лифте двадцать этажей подряд под унылую низкочастотную музыку. И каждый ждет, когда двери раскроются, чтобы эта пытка наконец закончилась.

Как будто смерть Гавра — это какая-то шутка. И нас вчера не было в душевой, не было засохшей крови на ее лице, и я не сходил с ума, держа ее за руки. Маленькие, тонкие руки, которые сейчас сцепились намертво.

А у меня в голове — столько разных мыслей. И все они, как спартанцы в ущелье тысячу лет назад — гибнут.

Я хотел спросить.

Нос не болит?

Ты ходила в медпункт?

Ты нормально спала?

Я хотел сказать — я спал ужасно. Мне снились кошмары. А новая прическа тебе очень идет.

Я хотел разозлиться, но какой смысл? Ночь домучила своих последних жертв, и на рассвете мы снова вырядились, как для ролевухи, в привычные костюмы с бронёй из пенопласта и пластика.

Напустив на себя беспечный вид, я приподнял уголок губ в фальшивой улыбке.

— Пойдешь на похороны Гавра? — спросил я.

— Что я там забыла?

— Ничего. Собственно, как и я. Но не каждый день все-таки торчки испускают дух. Да и смена локации полезна для организма.

— Только не для организма Гавра, — угрюмо выдала она.

— Ага. Он уже в пролёте.

— Никуда я не пойду. У меня скоро от смен локаций поедет крыша.

Мне так и не довелось узнать, что значат ее слова — прозвенел звонок на урок литературы. Джамайка заняла место за зубрильской первой партой.

Ну а для меня снова открылись врата в мир позора. Там, на родной чукотке.