Мёртвые мальчики из палаты 303

Перед Бочкой я сменил три школы, и из каждой меня выгоняли за неуспеваемость. Я отставал по всем возможным предметам. Кроме рисования, которое, к сожалению, закончилось еще в начальной школе.

В началке вообще все было гораздо проще. Чтение по слогам детям со скрипом, но прощалось, а ошибки в словах скидывали на детскую невнимательность. Но я рос, и в один момент перестал быть ребенком. А читать и писать без ошибок так и не научился.

Бабушке вечно твердили, что меня нужно сдать в коррекционную школу, где знают, что делать с «такими, как я». В ответ она только разводила руками. Попробуй найди коррекционную школу в той глуши, где мы с ней жили.

Тупоголовый, ленивый болван, дегенерат, никчемный бездельник, умственно отсталый — это только малая часть моей драгоценной репутации среди всего педагогического состава.

Почему я такой? Ненормальный, недоразвитый. Этот вопрос гложет меня всю жизнь. Внешне ко мне не прикопаешься — два глаза, два уха, руки, ноги, туловище. И голова вроде тоже имеется, но в ней — непонятные метаморфозы.

Букв я всегда панически боялся. Или они меня? Не знаю. Не понимаю, почему каждый раз, как на них падает мой взгляд, они начинают исполнять танцы дьявола, разбегаются в разные стороны, и приходится целую вечность всматриваться в слово, чтобы его прочитать.

С письмом дела обстояли не лучше. Я с трудом отличал буквы друг от друга, в неправильном порядке переписывал себе в тетрадь корявым почерком, на который постоянно жаловалась руссичка. Как оказалось, моя «Р» в середине слова резко могла стать буквой «Я», «Б» превращалась в «Д». Чтобы написать на уроке диктант, мне нужно было слить семь потов. А потом еще сидеть всю переменку, перепроверять по сто раз каждое слово, чтобы потом училка, брызгая слюной, вопрошала:

— Как?! Как по-твоему я должна это читать? Это не почерк, а какое-то издевательство над учителем! В каждом слове ошибки! Ты что, специально? Даже слово «дом» неправильно написано. Монтвиг, ты идиот?!

Под улюлюканья и насмешки класса я краснел и мечтал умереть на дне какого-нибудь котлована, где мой труп с куриными мозгами сожрали бы черви.

Потому что я умею писать только так. По-дегенератски. Вместо слова «дом» у меня получается гнилая каракатица, вся измазанная красными чернилами руссички и жирной на полстраницы двойкой.

Но я не мог иначе. Сколько бы я не занимался с утра до ночи, сколько бы не бился головой об стол, в итоге все равно злостно рвал, выкидывал, швырял в стены все учебники.

Сегодня на литературе обсуждали какой-то бал в книге Толстого. На прошлой неделе говорили про амфибрахий в стихотворениях Лермонтова. А я сидел и тихо давился, надеясь, что до моей чукотки вопросы учительницы не долетят.

Но долетели. Я как раз успел получить в журнал две двойки за домашку и за проваленное сочинение с тридцатью пятью орфографическими ошибками (никто никогда не ленится  подсчитать их количество), когда тягомотное, невыразительное бормотание училки прервал цокот каблуков.

Мы все знали, что он значил. Поэтому заткнулись и потупили взгляды. Только удивленная Джамайка стреляла глазами во все стороны, не понимая, что происходит.

Затем в класс ворвалась ее величество директриса Бочки, Элла Владимировна. Как призрак старого висельника, она медленно прошествовала мимо меня до видавшего вида стола в конце кабинета. Тонкая шпилька последний раз шклябнула об паркет, и женщина развернулась лицом к классу.

Глаза-рентгены быстро прошлись по ученикам и всмотрелись в каждую косточку так, что на флюорографию в этом году можно будет уже не ходить.

Ее безупречный вид и зализанная прическа вызывали отторжение, почти до блевотины. Так же, как и последовавшие слова:

— Ребята, вы, наверно, уже знаете, какое горе постигло наш интернат. Вчера ночью Саша Гаврилов, наш друг и любимый воспитанник, скончался. Похороны состоятся в четверг, — объявила строгим голосом. — Выезжаем в девять утра, всем без опозданий в указанное время быть у автобуса. Девочкам обязательно надеть юбки до колена и приготовить платочки для входа в храм. Мальчикам — никаких разноцветных рубашек. И еду с собой не брать, — оповещала учительница, сцепив в замок руки с длиннющими красными ногтями.

Она вещала громко, со скрытой угрозой. Как будто Гавра убил кто-то из нас. Для полноты картины ей оставалось только по очереди вызвать каждого на очную ставку.

Эллу Владимировну побаивались почти все — учителя и даже дети. И даже я.

Что-то было в ее внешнем виде, что во всю глотку кричало «не входи — убьет». Она казалась, неправильной, искаженной. Чересчур худой, двухмерной и почему-то...холодной. Как будто бы ненастоящей.

О приближении директрисы было известно заранее, стук ее каблуков напоминал звук «щелкунов» из видео-игры про зомби. Как только она заходила в класс, бренча бусами и другими побрякушками на шее, становилось тихо, как в гробнице, и все боялись даже моргнуть, чтобы лишний раз не бередить воздух.

— Вопросы? — директриса оглядела класс.

Не долго думая, Джамайка подняла руку. Снова в своем репертуаре.

— А можно не ехать? — спросила она.

В ответ Элла Владимировна улыбнулась. Хотя в ее исполнении улыбка была клыкастым звериным оскалом, который многим тут, наверно, снится в кошмарах.

— Конечно, можно! Но только по уважительной причине, — продолжая кривить губы в подобии улыбки, директриса походила не на добрую фею из сказок, а на выходца амфитеатра Древнего Рима, не проигравшего там ни одного боя.

— Думаю, у меня уважительная причина, — решила Джамайка.

— Внимательно слушаю.

— Я вообще не знала Сашу, даже словом с ним ни разу не обмолвилась. Будет неправильно, если я поеду.

— А мне кажется, неправильным решением будет не ехать. Посуди сама, если ты единственная не поедешь проводить Сашу в последний путь, что о тебе подумают одногруппники, для которых он многие годы был верным товарищем?

— Может, подумают, что я просто не лицемерка?

— Дорогая моя, — на лице директрисы не дрогнул ни один мускул. — Ты, наверно, еще слишком мала, чтобы понять. Но двоедушники не всегда живут двумя жизнями, потому что хотят. Порой лицемерие — не самый худший из пороков.

— И какой тогда худший? — Джамайка спросила и, судя по виду, сразу же об этом пожалела.

Глаза Эллы Владимировны сложились в две узкие щелки, сосредоточенные на разбитом носе в центре веснушчатого лица. У меня пошли мурашки. При желании директриса и Чингисхана бы запугала досмерти.

Элла Владимировна протянула к лицу Джамайки клешню с красным маникюром и обхватила пальцами подбородок. Осторожно, почти ласково. Так смертников привязывают к электрическому стулу.

— Смерть, — выпалил я со своего места. — Неправедная смерть и есть худший из пороков.

Директриса обернулась. Религия для нее, как валерьянка для кота. Отличный отвлекающий маневр. О боге эта женщина могла говорить часами.

— Смерть — это один из первых грехов человечества. Но тоже отнюдь не самый худший.

Воспользовавшись секундной заминкой наманикюренной клешни, Джамайка отшатнулась в отвращении, как будто ее только что обнюхала свора немецких овчарок.

Директриса поняла, что упустила добычу с крючка, и продолжила проводить инструктаж, а Джамайка тихо пыхтела гневом на своем месте. Затем она повернулась и воткнула в меня прожигающий дыры взгляд темных глаз. В глубине смотрящей на меня черноты собралась обида и злость на все человечество.

И частью этого человечества был я. Потому что я снова выручил ее. Пришел на помощь, когда она не просила.

Лучше бы она избила меня «Войной и миром». Сразу всеми томами. Раны заживут, шишки зарастут. А вынести еще одного человека, который меня ненавидит, я уже просто не мог.

Она сидела на первой парте в ряду у окна, я — на последней парте в ряду у самой двери. Между нами — целая диагональ класса и десяток лиц манекенов, которых я до сих пор с трудом различаю между собой.

Прошлая ночь забрала итак слишком много. Мои сигареты с привкусом вселенского разочарования из котла, жизнь Гавра и все его шприцы.

Я не мог позволить ей забрать еще и Джамайку. Ту Джамайку из душевой, убийственно спокойную, с разбитым носом и держащими мое лицо руками.

С глазами Бэмби и в пижаме, залапанной кровью.

Ту Джамайку.

Я собираюсь вернуть.