Мёртвые мальчики из палаты 303

Нина Ивановна вроде как считалась в Бочке штатным психологом. Только вот у нее у самой нервы были ни к черту. Обычно все литровые запасы корвалола из больничного крыла уходили на то, чтобы у нее не поехала крыша.

После смерти Гавра ее, как всегда, чуть не хватил удар.

— Да что ж такое! Сколько форм нужно будет заполнить?! — вопила она.

Это для детдомовцев смерть Гавра — возможность лишний раз почесать языком на переменках и понапридумывать кучу баек. Для учителей и остального персонала — это ад на земле. Бумажки, проверки, комиссии, органы опеки. Просто очередной геморрой на их и без того больные, толстые задницы.

За всеми этими отчетами времени на детей у Нины Ивановны как-то не оставалось. Приходилось пользоваться средней температурой по больнице.

— Жалобы имеются? — спрашивала она.

— Ну, кошмары снятся, — сказал я.

— А раньше они тебе что, не снились? — ее глаза не отрывались от журнала, в котором она яростно царапала что-то ручкой.

— Снились. Но...

— Посттравматический стресс у тебя есть? — перебила она.

— Что значит «посттравматический стресс»?

— Понятно. Все, свободен, — она пальнула синей печатью по одной из справок и сложила ее в кучку на подоконнике, который под тяжестью макулатуры скоро отвалится к чертям. — Зови сюда Вавилина.

Такими темпами Нина Ивановна разгребла всю свою бумажную работу, мои кошмары так и не прошли, а посттравматического стресса ни у кого из нашей группы не обнаружилось.

Поэтому в четверг, ровно в девять утра всю нашу группу, как урожайный мешок картошки, запихали в автобус. В прошлый раз мы на нем ездили в город на экскурсию, сегодня — на похороны. Точки назначения разные, а жвачка под подлокотником и гогот парней на задних рядах те же самые.

— Чего такая кислая мина? — я плюхнулся на обшарпанное сиденье рядом с Джамайкой.

— Не на праздник же едем, — ответила она, продолжая смотреть в окно.

— Смотря с какой стороны посмотреть. По-моему, все, что вне стен Бочки — это праздник.

— «Бочки»? — переспросила она.

— А ты в местном жаргоне еще не разбираешься, да? Ну ничего, пара недель акклиматизации и начнешь всех понимать без словаря.

Она повернулась, только чтобы наградить меня раздражённым взглядом. Это длилось всего мгновенье. Затем ее внимание снова привлекло мелькание серого пейзажа за окном.

— Одно из качеств, которое мне в тебе так нравится — молчаливость, — не унимался я.

— Это не мое качество, — отрезала она. — Я просто не хочу с тобой разговаривать. Никогда.

— Зря! Ты не знаешь, что теряешь. Это же золотой билет ВИП-клиента. Кто ещё проведёт тебе занимательную экскурсию по ужасам местных прерий?

Джамайка открыла рот, чтобы ответить, но отвлеклась на рык воспитательницы, которая снова попыталась угомонить гогот парней с задних рядов. Среди них притесалась и Майорова. Живая, с обоими глазами, ушами и даже мочками. Только шея сбоку была перевязана — ночью в душевой Джамайка каким-то образом умудрилась тупыми ножницами срезать в драке кусочек кожи.

— А ты чего не с гиенами? — спросила она.

Не знаю, что ввело меня в ступор первее — ее вопрос или огромные чёрные глаза, оказавшиеся прямо напротив моего лица. Громко сглотнув, я все-таки ответил.

— Сложно социализироваться, когда ты не бьющая себя кулаками в грудь горилла. Я же тебе говорил: иметь чувство юмора в Бочке — это смертный грех.

— Так же, как и иметь собственное мнение, судя по всему.

Я вспомнил крючковатые пальцы директрисы, обхватывающие подбородок Джамайки.

— Да, креативное мышление тут зарубается на корню. Земля круглая, трава зелёная. Остальное, детки, вам знать не обязательно.

Губы Джамайки дернулись на половину миллиметра или даже меньше. Но если смотреть через лупу и при хорошем освещении, то можно засчитать это почти за улыбку.

— Ты слишком эрудированный для того, кто выпустится со справкой вместо аттестата.

— А ты слишком болтливая для того, кто заявил, что не хочет со мной разговаривать. Никогда.

За всю жизнь в мою сторону прилетали садистские подначки самых разных калибров. Особенно на тему тупости. К семнадцати годам вся моя впечатлительность уже давно должна была атрофироваться. Но комментарий Джамайки по поводу аттестата все равно больно царапнул.

Пытаясь не подавать вида, я тоже перевёл взгляд на окно, где одна уродливая картинка стремительно сменялась другой.

Магазины с чугунными казанами и строительными смесями, продуктовые гастрономы, вокруг которых толпились алкаши в поисках чекушек. Свалки старых тракторов, использованных шин, поддонов. Котельная, лесопилки, обочины, усеянные старыми «ладами», где продают сахар в пятикилограммовых мешках.

Мы проезжали по извилистым эстакадам и трассам, вдоль которых армия антенных столбов с воинственным видом держалась за электрические провода. На параллельной полосе пыхтели автозаки, и газели с кузовами, полными метанола, держали курс на ближайший хим.завод.

Иногда в поле зрения попадал какой-нибудь намагниченный волосок с головы Джамайки. Непроглядный мрак улиц раскрашивался приятной рыжиной, и даже укачивало чуть меньше, чем обычно.

Когда наш автобус остановился посреди пустоши, около неприметной церквушки, окружённой сугробами и облысевшими деревьями, одногруппники сразу же загудели. Удивлённо охая, они прилипли к окну, как будто нас привезли в Диснейленд. Кататься на колесе обозрения и есть сладкую вату.

— Цирк какой-то, — закатила глаза Джамайка, загоняя под платок каждую рыжую прядку волос.

— И даже не «Дю Солей», а самый отвратный приезжий цирк, — прокомментировал я. — Где до сих пор издеваются над животными.

Водитель автобуса закурил сразу же, как только мы вышли. У меня зачесались руки тоже достать сигарету, но вместо этого пришлось змейкой топать в церковь по узенькой, расчищенной тропинке.

Гавр — отказник ещё с младенчества, так что родных у него не было. В церкви под отпевание хора ему ставили свечки только мы, такие же отказники и изъятые органами соц.опеки дети.

В окружении крестов и икон было как-то не по себе. Мертвым был Гавр, а с образов и расписных стен все смотрели словно только на меня. Я чувствовал чьё-то лижущее лопатки присутствие, но старался ни о чем таком не думать. Стереть сознание в порошок, чтобы никто из служителей не проклял меня за нечестивые мыслишки.

Хотя мои одногруппники-неандертальцы, столпившиеся около открытого гроба с Гавром, вроде бы никаких угрызений совести не чувствовали.

Только когда им надоело тесниться около Гавра, к гробу решил подойти и я.

Было странно видеть икону в руках, которые раньше держали шприцы и в приступе психоза могли избить кого-нибудь до полусмерти.

— Это разве не богохульство? — спросил я у подошедшей Джамайки. — Молиться в церкви за того, кто никогда не верил в бога.

— Откуда ты знаешь, что он не верил?

— Верующие разве наркоманят?

— Верующие даже убивают. Грабят, калечат и развязывают войны. Крестовые походы тебе о чем-нибудь говорят?

Мы синхронно скосили глаза вниз, на Гавра.

— Основательно его припудрили, — заметил я, присмотревшись. — У него такого румянца даже при жизни не было.

— Сдурел, что ли? — Джамайка треснула меня по руке, когда я потянулся к Гавру.

— Больно же! — прошипел я.

— Ты в него пальцем хотел ткнуть.

— А что, нельзя?

— А чего мелочиться-то? Взял бы тогда свечку и вообще поджег его! Ты первый раз на похоронах?

— Да. А ты?

Она закатила глаза. Удивительно, но даже повязанный на голову платок и заживающий синяк на носу ее не уродовали. Она, наверно, и в каменном веке была бы королевой красоты среди австралопитеков.

— Стой смирно. И не тычь никуда, ты же не в планетарии.

Я убрал руки за спину, но от гроба не отошёл, продолжая разглядывать Гавра. Умиротворенный, с венком на голове и в парадном костюмчике. Стеклянный взгляд, который я видел в душевой, теперь спрятан за опущенными веками.

— Интересно, куда его в итоге занесло?

— Душа после смерти стоит на распутье в ожидании суда, — ответила на мой совершенно риторический вопрос вовсе не Джамайка.

Вся в чёрном, без стучащих каблуков, к нашим спинам подкралась Элла Владимировна. И как это она не зажарилась в праведном огне у порога?

— Вы знаете, для чего нужны отпевания в церкви? — поинтересовалась директриса.

После нашего с Джамайкой многозначительного переглядывания она усмехнулась себе под нос. Сегодня Элла Владимировна не улыбалась и почему-то казалась менее устрашающей, чем обычно. Оказывается, не всем улыбка к лицу.

— Смерть — это не конец. Покинув тело, душа возносится к небесам, либо обрекается на вечные муки в аду. Мы все молимся, чтобы спасти душу Саши. Помочь ей найти мир и покой.

— Протаптываем ему путь в рай?

— Можно сказать и так.

— Значит, каждую душу такими махинациями можно спасти? Даже Гитлера? — я, на всякий случай, отошёл от гроба. Вдруг какой-нибудь заповедью запрещено упоминать Гитлера при усопшем?

— Никто не знает. Мы можем только молиться и верить. В конце концов, мы не судьи.

— Но мы — неплохая группа поддержки, — заключил я.

Пальцы Эллы Владимировны с ярко-красными заточками вместо ногтей легли на один из бортиков гроба. Несколько секунд директриса смотрела на Гавра с долей необъяснимой нежности. От такого отношения к мертвецам меня замутило. А когда женщина нагнулась, чтобы поцеловать Гавра в лоб, так вообще чуть не вывернуло наизнанку.

Даже ужастики со сценами расчлененки и выпущенных кишков не казались такими мерзотными, как касание этих тонких губ с морщинками по бокам. Все равно что удар по лицу тушей мокрой общипанной курицы.

Это похуже, чем с дуру ляпнуть что-то про Гитлера.

Забившись чуть ли в самый угол, где меня никому не было видно, я сложил руки и прикрыл глаза.

— Что ты делаешь? — спросила Джамайка, видимо, следившая за мной.

— Молюсь.

— Зачем?

— Не «зачем», а «за что». За душу Гавра.

— Да, но зачем? — снова повторила она.

— Бедняга итак настрадался. Полжизни провёл в Бочке и умер в душевой Клоповника. Пусть хоть после смерти передохнёт.

— Он же был больным на голову. И мог убить тебя.

— Да, — я пожал плечами. — И все-таки, если бы это были мои похороны, мне бы хотелось, чтобы кто-то за меня помолился. Каким бы придурком я не был.

Я не раскрывал глаз, но недоуменный взгляд Джамайки можно было почувствовать даже через синтепоновую подкладку куртки.

— Тогда потом поставь свечку, — сказала она.

— А это зачем?

— Богу вроде бы так лучше слышно.

Если честно, то молиться я не умел. Никто никогда меня не учил, как это правильно делается. Поэтому я просто думал. О Гавре.

Кто же он все-таки такой? Псих? Сатанист? Наркоман?

А кто я? Тупица? Лузер? Аутсайдер?

Может, мы с Гавром, похожи больше, чем хотелось бы. Просто Гавр стал всем ненужным гораздо раньше меня. Никто не может дать мне гарантий, что через десять лет я не закончу точно также. Или даже раньше. Или даже хуже.

Одиночество может довести до ручки кого угодно.

Я думал о Гавре, о себе, о своем будущем, о жизни и о смерти. И о Бабушке. Ее похороны тоже должны были быть сегодня.

Я не сразу заметил, что отпевания уже закончились.

Прямо при церкви находилось местное кладбище. Туда после отпеваний и понесли гроб Гавра.

Никто не всхлипывал и не хандрил. Когда забивали крышку гроба, когда опускали его в могилу. Когда по очереди бросали горсть земли.

Никто не проронил ни слезинки.

Сквозь призму Бочки смерть воспринимается совсем по-другому. Это не больше, чем обычный сбой механизма.

Но все исправимо. Одного мёртвого мальчика всегда можно заменить на другого. Скоро в Клоповник подселят новенького. Выпотрошат его, как селёдку на рынке. Превратят в манекена, пластикового и бесчувственного.

Это силиконовая долина. Вся в имплантатах.

Из Джамайки, стоящей рядом со мной, внезапно вышел рваный вздох. Ее трясло, и явно не от холода. Под ногами скрипнул снег, когда я пододвинулся к ней, чтобы положить руку на плечо.

От ее дыхания, похожего на глотки воздуха утопающего, моя рука ходила вверх-вниз. Но Джамайка ее почему-то не сбросила. До самого конца похорон.

— Эй, ты как? — спросила я у нее в автобусе, уже на обратном пути в Бочку.

Джамайка пожала плечами.

— Никак. Есть хочется.

— А я там пока молился, подумал про Гавра, и...

— Да какая уже разница?! — вспылила она. — Он теперь — земельный участок на кладбище. И лишняя койка в вашем Клоповнике. Надеюсь, это конец?

— Конец чего?

— Твоей дурацкой экскурсии по ужасам местных прерий!

— Конец, — в таком же тоне ответил я.

Не знаю, что так вызверило Джамайку, но она отвернулась к окну и молчала до самых ворот Бочки.