Мёртвые мальчики из палаты 303

Мы приехали впритык к поминальному обеду. Выйдя из автобуса, водитель снова закурил. А мне пришлось, стиснув зубы, терпеть свое никотиновое голодание. Урвать утром пачку сигарет из котла я не успел.

Я обернулся к выходящей из автобуса Джамайке, чтобы забить в столовой место рядом с ней.Но она успела стрелой пролететь мимо меня.

— Джамайка! — позвал я.

Она упрямо не повернула головы.

— Эй, что случилось? — уже у самого входа в корпус я схватил ее за руку, чтобы остановить.

— Не трогай! — она резко вырвала конечность.

— Я не понимаю.

— Что не понимаешь? — она нахмурила брови.

— Я думал, что мы...ну...

— Что?

— Ничего, — с трудом проговорил я.

Она сложила руки на груди.

— Блин, ну что случилось? Все же было нормально.

— Мы не подружились, ясно? И никогда не подружимся.

— Хорошо, — я кивнул. С женщинами всегда и во всем лучше соглашаться. — Но почему?

— Потому что ты идиот, Монтвиг, — устало проговорила она. — Такого обоснования тебе достаточно?

— И ты туда же?!

— Что?

— Ты сказала, — мрачно проговорил я. — Просто. Лишняя. Койка. В клоповнике. Я-то надеялся, что мне послышалось, но нет. Просто ты теперь говоришь, как одна из них, — я указал на одногруппников, радостно скачущих в столовую. Словно там намечается концерт, а не поминки.

— Да. Я взяла и сказала. Сказала, ясно?! Так же, как и все! — она почему-то обозлилась на меня. Каждой черточкой лица, каждой веснушкой на кончике носа.

— Но почему? Ты же так не думаешь на самом деле? — вытравить надежду из своего тона мне не удалось.

— Потому я уже устала! От смертей и могил, от алкашей и наркоманов, и детских домов. Устала от всех! И больше всего от тебя!

— От меня? Причем тут я?

— Ты! Светишься, как метка на ультрафиолете. Ты — везде! Но мне не сдались ни твои чувства, ни твои молитвы. Я не просила меня спасать!

— Я тоже не просил. Говорить, что тебе жаль по поводу моей бабушки и приходить в душевую в ту ночь, когда умер Гавр. Не просил, но ты сказала. И пришла. Так кто из нас теперь метка на ультрафиолете?

— Даже не думай, — процедила она, — что у нас с тобой есть что-то общее,

— А я и не думаю. Я просто вижу.

— Значит, у тебя галлюцинации.

— Ну а ты тогда патологическая лгунья, раз отрицаешь очевидное.

— Мне очевидно одно — ты смешон, Монтвиг. Ты даже до смешного жалок. Возомнил из себя мессию, пророка, которому Иисус нашептывает на ушко правильные ответы на все вопросы. Ты действительно думаешь, что ты весь такой из себя особенный? Что по Земле до тебя ни разу не ступала нога ни одного эгоцентричного идеалиста? Тебе ведь, на самом деле, не кажется, что мы одинаковые, — с укором сказала она, — потому что ты считаешь себя лучше. Но это не так, представляешь? Ты не лучше никого них, — она указала на дверь, куда уже забежали все одногруппники. — Не лучше Гавра, не лучше Майоровой. И уж точно ты не лучше меня. «Ужасы местных прерий», да? Поверь мне, я знаю правила всех игр на выживание. Только поэтому я до сих пор и жива. Так что ты не сможешь сказать мне то, чего я ещё не слышала. Показать то, чего я не видела. Ты уже никогда не сделаешь то, чего мне ещё не сделали.

Ее взгляд распиливал меня, разбирал по частям, на винтики и пружинки, как на верстаке. Мы стояли словно по разные стороны бронированного прокуренного стекла, об которое все слова разбивались вдребезги.

— Я не говорил, что я лучше тебя, — это было единственным, что пришло мне в голову.

— Не пытайся втюхать мне свою философию. Я ей не проникнусь, не испугаюсь. И не изменюсь, встав на праведный путь с твоей помощью. Отстань от меня, ясно?

— Ну просто нет слов! — подытожил я, разведя руками. — У меня, наверно, карма такая? Что бы я ни делал, каждый найдет, за что меня можно возненавидеть.

— Я тебя не ненавижу...

— Слава богу, прямо камень с души, — успел вставить я.

— ...но нам лучше держаться друг от друга подальше, — закончила Джамайка.

Я театрально откланялся.

— И куда ты направился? — спросила она мне в спину, пока я спускался с крыльца.

— Не знаю. Куда-нибудь, где меня не будут песочить за каждый вздох.

— В такую пургу? Тебя там заметёт.

Я только сейчас обратил внимание на снегопад, который разбушевался настолько, что скрыл из виду курящего недалеко от ворот водителя автобуса.

— Ну и что с того? Если меня заметёт, в твоей жизни просто станет на одну проблему меньше.

— И на одни похороны больше! — донеслось до меня.

— Так уж и быть, можешь за меня не молиться. В рай я проберусь как-нибудь сам.

— Не смей! Слышишь, Монтвиг?! Не смей подписывать меня на еще одни чертовы похороны! Я тебя прокляну! Я достану тебя из-под земли! Ты...

— Лишняя. Койка. В Клоповнике, — договорил я. — Разве нет?

Она не смогла ничего ответить. Поэтому я уже полностью развернулся и ушел.

В решетчатом заборе, окружающем Бочку, виднелись огромные дыры. Для того, чтобы свалить подальше с территории интерната, нужно было всего-навсего к ним приглядеться.

Тропинка от одной из этих дыр вела в густую чащу леса, где ближе к весне отмерзало озеро. Протиснувшись через забор, я обнаружил, что тропинку завалило приличным слоем снега, в котором я увяз чуть ли не по колено.

Но отступать некуда. Ничего хорошего в Бочке меня не ждет. Я ведь уже допустил фатальную ошибку — нарисовал себе Джамайку, которой нет. Я ее выдумал.

Сейчас новенькая треплется со всеми на поминках о том, что сопляк-Монтвиг молился за Гавра, ставил за него свечки, нёс какую-то ахинею. Это означало только мой конец.

Медленно, но верно я шел вперед, кажется, целую вечность. Уворачиваться от снежинок было бесполезно — они пробирались в рот, щипали роговицу глаза, пронырливо залетали за шиворот. Острые льдинки царапали кожу, ударяли, словно хлыстом.

А видимость с каждым шагом все становилась все хуже и хуже. Когда меня начало уносить ветром, я понял, что на крыльце недооценил масштабы метели.

В итоге чувство самосохранения победило упрямство. Остановившись, я огляделся и понял — я идиот. Кругом только снег и белая стена пурги. Все это время я передвигался зигзагами, а протоптанные следы уже замело. У меня были проблемы даже с определением, где лево и право, о топографическим кретинизме даже и говорить не стоит.

Я потерялся.

А времени на раздумья не было. Повернув в ту сторону, где могла бы быть Бочка, я пошел, но метель набрала уже просто зверские обороты. Зацепившись за что-то в снегу, я споткнулся.

Упав, как срубленное дерево, я принял решение уже не подниматься. Так или иначе, мне все равно крышка. Джамайка права, никому не сдалась моя продвинутая философия. Я одиночка. А таких Бочка уничтожает в первую очередь.

Поэтому, расслабившись, я выбрал бурю. Лучше умереть, чем заставлять себя потешаться над человеком в гробу.

Лучше умереть человеком, чем пластиком.

Сугробы поглотили меня, как толкучка забитой маршрутки в самый час-пик. В черепушке образовался проходной двор — мысли бегали по коридорам сознания, крутили хороводы, исполняли сумасшедшие ритуальные танцы. А затем очень быстро полопались мыльными пузырьками, оставляя только пенный налёт на стенках. Ну и ещё чувство полной безнадёжности и ненужности.

Под звуки карканья ворон я лежал, свернувшись калачиком, как бомж в коллекторе. А позже заметил, что почему-то плачу.

Я сросся с сугробом, представляя, что это мой сиамский брат-близнец или чьи-то крепкие, хоть и холодные, объятия. Если честно, то меня не обнимали с самого последнего утренника в детском саду.

Замёрзшие слезы захрустели на лице, нос покраснел и распух. Распластанный, я пялился в понурое небо, напоминающее настил из использованной кальки, и не мог пошевелиться.

У мироздания есть дно. Я это знал, потому что ударился об него всем своим нутром и оказался беспомощен перед силой притяжения.

Жаль, что перед смертью перед глазами пролетает именно твоя жизнь, а не жизнь сына какого-нибудь столичного олигарха, например. Ну ничего, в мире есть документалки и похуже. Про Освенцим, например.

Метель медленно пожирала все вокруг. А я умирал. Умирал с большой буквы.

И понял, что Джамайке я все-таки соврал. Я ведь заблужусь сто тысяч раз по дороге в рай.

Было бы неплохо, если бы она за меня помолилась.