Душевая № 1. Джамайка.
Новенькие просыпаются первыми и засыпают последними.
Новенькие никому не смотрят в глаза. Новенькие никому не доверяют. Даже себе.
Новенькие — пушечное мясо. Они в конце пищевой цепи.
Джамайку такое положение вещей не устраивало. За бойкотирование местной дедовщины ее с позором выгнали уже из четырех детских домов подряд. Она достаточно напутешествовалась, чтобы понять — никто не имеет права жить и умирать по своему усмотрению. Решения принимает всегда тот, кто распоряжается рубильником. А неугодных, требующих обратно свои рычажки, вышвыривают на помойку.
Или переводят в самый страшный интернат в округе.
Ее скрючило в приступе тошноты уже в третий раз.
Каша, которую соседки по комнате упорно пытались протолкнуть ей в глотку, противно липла к нёбу, щекотала гортань. Плавала на дне проржавевшего унитаза. От этой гадкой картины вкус во рту стал еще кислее, и ее снова вывернуло.
Сложно представить более жалкую картину.
Выкорчевав из желудка все до последней капли, Джамайка с трудом поднялась на ноги и вышла из кабинки. Скрипящий доисторический кран пустил тонкую струю ледяной воды. Этого хватило, чтобы прополоскать рот и оттереть прилипшие к щекам остатки чертовой каши.
Собственное отражение заставило ее содрогнуться.
В тусклом освещении душевой волосы приобрели цвет несварения желудка. Она нещадно драла их расческой, расправляясь с колтунами и застрявшими в них комочками манной каши. И она злилась. Слитые на голову объедки вчерашнего завтрака ее мало волновали, как и то, что придется спать на липкой от всего этого месива подушке.
Ее волновал только Монтвиг. И то, что она ему сказала.
«Мне жаль».
Мне жаль. Мне жаль. Мне жаль.
Новеньким никого не жаль. Даже себя.
А ведь все шло по плану, повторялось точь-в-точь, начиная с наглой ухмылки местной «заводилы» Майоровой, заканчивая самым последним пинком в живот. Вышколенная десятилетиями система, в которую не вписывался только он.
Зачем он вообще выбрался из кустов? Зачем отдал ей ту проклятую куртку?
От его ухмылок хотелось чихать и чесаться во всех местах, лишь бы вытравить из организма эту размножающуюся бактерию.
Когда расческа сделала все, что могла, Джамайка схватилась за ножницы. С каждым звучным поклацыванием отваливалась прядка за прядкой. Волосы, которые умудрились отрасти до талии, она срезала у лопаток.
«Мне жаль».
Противными колючками испанского стыда сознание подбрасывало ей воспоминание об удивленном Монтвиге в спортзале.
Ему, скорее всего, как и ей, не нужна ничья жалость, но она все равно сказала. Эти странные на вкус слова.
Потому что он вышел из кустов. Отдал ей ту проклятую куртку.
А ей еще никогда ничего не отдавали. Только забирали. Вырывали из рук и уничтожали последнее, что есть.
Монтвиг для нее был даже опаснее Майоровой.
Его глаза — это сделка с дьяволом. Посмотришь в них один раз и не выторгуешь свою душу обратно даже за все сокровища мира.
Ясно стало только одно — от этого странного парня нужно было держаться подальше.
Джамайка и не заметила, как под ногами собрался безобразный коврик из вычесанных и состриженных вместе с кашей рыжих локонов. Волосы было не жалко. Они всегда приносили одни только беды — насмешки, веснушки, ужасные прозвища и отвратительный характер, за который ее все ненавидели.
Подшофе мать заводила одну и ту же шарманку: «Ты такая же, как и твой мерзкий папаша! И закончишь ты так же, как он!»
— Ты закончишь, как и он, — раздалось позади нее.
— Что?
Всмотревшись в зеркало, Джамайка увидела фигуру Майоровой, застывшей в дверях душевой.
— Как и твой ненаглядный Монтвиг, — сказала она, подступая ближе. — Его к нам перевели год назад. Этот болван не то что не выбрался из дерьма, он туда плюхнулся бомбочкой. И навряд ли выберется живым, учитывая, что он перешел дорогу Гавру. Уж больно тому не нравится, когда в него летит что-то тяжелее косячка. Так что скоро некому будет спасать твою тощую задницу.
От злости пальцы крепче впились в заржавевшую сталь ножниц.
— Скажу тебе одно, — произнесла Джамайка. — Зря ты приперлась без своих подружаек.
Она не успела обернуться, Майорова набросилась на нее быстрее. Скрутила ей руки и повалила на пол. Ножницы под натиском захвата выпали из пальцев. Джамайка лежала в куче собственных волос. Пропитанные кашей, они липли к спине и щекам.
— Ну что, уже не такая бойкая? — насмехалась Майорова, больно выворачивая ей руки. — По крайней мере, можешь успокоить себя мыслями о том, что Монтвигу в разы хуже. Если он вообще еще дышит.
Майорова приложила новенькую затылком об кафель, с удовольствием отметив, как от боли у нее вырвался вздох.
— Ну а ты? Подышать еще хочешь или присоединишься к мертвечинному клубу?
Джамайка всегда считала себя «мини-человеком». Небольшого роста, хрупкого телосложения. Ей было сложно выживать в этом неприспособленном для маленьких людей огромном мире, где каждый мог уложить ее на лопатки одним пальцем. Казалось, что при такой ощутимой разнице в весовой категории ее участь очевидна.
Но так было раньше.
— Говорю же, — процедила она, найдя в себе силы сопротивляться. — Зря не прихватила с собой подружек.
Дождавшись момента, когда Майорова наклонится чуть-чуть поближе, Джамайка со всей силы ударила ее по лицу головой, отчего одногруппница потеряла равновесие. Слезы хлынули из глаз, застилая обзор. Но игнорируя пощипывание в носу и острую боль, Джамайка стащила с себя гигантшу-Майорову и дотянулась до валяющихся в метре от нее ножниц.
Теперь, зажатая между кафелем и острием раздвинутых около горла лезвий ножниц, пошевелиться не могла уже Майорова.
— Двинешься — раскромсаю трахею, — предупредила Джамайка. — А так как ножницы тупые, делать это придется долго и мучительно, будешь истекать кровью до самого утра.
На кончике носа и щеках Майоровой проступили капельки крови. Джамайка только через секунду осознала, что это ее собственный нос кровоточит прямо на одногруппницу. Сосуды у нее любили лопаться от любых физических нагрузок.
Не обращая внимания на струящиеся по губам и подбородку дорожки крови она плотнее зафиксировала руки Майоровой коленями.
— Ты просто завидуешь, — Джамайка прочитала это по глазам оппонентки. — Потому что тебя никто никогда не защищал.
Майорова попыталась взбрыкнуться в ответ.
— Но я все равно буду дышать, понятно? — проговорила Джамайка. Слезы потекли сами, без ее разрешения. — Я выживу. Любой ценой. Даже если придется закопать под клумбой твой труп. Все ваши чертовы трупы!
— Зачем? Зачем тебе вообще жить? — прокряхтела Майорова. Ножницы мешали напрячь глотку.
— У меня есть ответственность. Но ты не поймешь. А чтобы не забыла, оставлю напоминание...
Лезвия ножниц, щелкнув, столкнулись друг с другом. Раздался пронзительный крик.
Выбравшись из душевой, как из обломков погоревшего дома, Джамайка оказалась в длинном коридоре. Темно, хоть глаз выколи. Дохромав до единственной на все крыло рабочей лампочки, она наткнулась на совершавшую обход воспитательницу.
Сначала дежурная в эту ночную смену безразлично оглядела неровно обстриженные, вымазанные в чем-то непонятном рыжие волосы и кровоточащий на футболку нос. Затем лицо у неё скривилось, как от ложки с травяной микстурой.
— Что с внешним видом, Ростова? И почему не в кровати? Уже давно отбой!
Чтобы не упасть в обморок, Джамайка облокотилась рукой об стену и неожиданно даже для самой себя рассмеялась. Простреленным, хлюпающим кровью смехом. Весь в дырках и ссадинах, он раздавался по коридорам, отскакивал от стен. Напугал сиделку настолько, что та сдрейфила и отступила на шаг назад.
— Дыхание рот в рот делать умеете? — спросила Джамайка, сардонически улыбаясь.
Дежурная окаменела.
— Ну что встали? Давайте, бегите. Там, кажется, Майоровой поплохело. А то сейчас крякнет и подпортит вам отчет.
Сиделка метнулась мимо нее, а Джамайка устало скатилась по стене. Ее разморило, как под дурманом, посреди интернатских катакомб. Она подумала — какой ужас.
Не то, что из-за разбухшего носа было невозможно дышать.
И не то, что придётся спать в кровавой сорочке посреди остатков каши, которой она вся провоняет к завтрашнему утру.
Ужасно, что даже сейчас она думает о Монтвиге.
И надеется, что этой ночью он все-таки останется жив.