Глава 3. Клоповник.
Бесформенный, несуразный, провонявший какой-то дохлятиной. Клоповник — совсем не то место, куда так и просит вернуться душа. Однако именно тут мне и пришлось бросить свои кости год назад при заселении.
Я успел зайти в комнату еще перед отбоем.
— А вот и Монтвиг явился! — заверещал на всю комнату один из моих соседей. — Ну что, пообжимался с новенькой? А я, между прочим, раньше тебя на нее глаз положил, увалень!
В меня прилетела подушка.
— Как будто к нам Памелу Андерсон перевели, — буркнул я, разуваясь и скидывая ботинки. — Сдалось мне лапать ее нулевой размер?
Даже если бы и сдалось — соседям знать об этом совсем не обязательно.
«Мне жаль».
Каждый слог сказанных Джамайкой слов отстукивал чечетку по вискам.
Мне жаль. Мне жаль. Мне жаль.
Черт. Это сводило с ума.
В Бочке никто никого не жалеет. Мы все поголовно — манекены с вырванными сердцами, для которых смерть ничего не значит. Как и жизнь.
Тогда почему она это сказала? Почему ей было жаль? Нет, не так.
Неужели ей действительно было жаль?
— А у кого прелести на такой холодрыге не скукожатся? — послышался комментарий с дальней кровати.
Наша группа больше была похожа на секту. Причем, малообеспеченную. Всем вечно чего-то не хватало, поэтому во имя выживания коммуны и была придумана система «котла». Ничего никому не принадлежит, и одновременно все принадлежит всем.
Котел — это местный алтарь, чуть ли не молитвенник, между двух окон в самом конце комнаты. На деле же — просто захламленный кучей мусора комод. Туда уплывает все нажитое за день добро — мои сигареты с привкусом вселенского разочарования, газовая зажигалка и промятая кулаками Джамайки рубашка.
Ничего личного, просто бизнес, как говорится. Все общее. Душ, одежда, обувь, бритвы, носки, трусы, время на свежем воздухе. У всех всего одинаково.
Из своего у тебя — только койка и маленькое пятнышко на стене, к которой можно отвернуться, потаращиться, поскоблить от скуки ногтем. Все остальное отходит котлу.
И завтра утром мы соберемся для перераспределения всех благ и разделим вещи поровну.
Чистой воды коммунизм. А обе революции я либо пропустил, либо их попросту не было.
— У тебя причиндалы — тоже не пропуск в порноиндустрию. Щупай, что дают, — продолжал разглагольствовать сосед.
— Ты бы поменьше о моих причиндалах думал, — я кинул валяющуюся около ног подушку обратно.
— Эй, а борзометр приглушить не хочешь?
— Да отвали от него. У Монта сегодня бабка откинулась, — послышался голос с другой кровати.
— И что мне теперь, похоронный марш спеть? Подумаешь, бабка? Нашел, по кому плакаться.
Сосед швырнул в меня огрызок непонятно где раздобытого яблока. Я увернулся, а огрызок в итоге угодил под мою кровать. Надеюсь, техничка, найдет его прежде, чем сбегутся тараканы.
Сталкиваясь с любым видом агрессии, я, как правило, отшучивался, так что про аншлаговский юмор Джамайка верно заметила. Правда в могилу им я еще никого не свел. А жаль. В сегодняшнем настроении хотелось, чтобы искрометные шуточки умели разрезать глотки.
Соседи у меня не самые дальновидные и любвеобильные. Это я понял ещё в самый первый день заселения, когда в драке (а точнее в избиении) заработал легкое сотрясение мозга.
Для таких особей в экосистеме Бочки у меня было особенное название.
Церберы.
В соотношении с манекенами их было явное меньшинство, но они держались стаями, образуя здесь своё царство зверей. Это они мучали котят, доводили малышню до заикания и наводили ужас даже на учителей.
Адские псы, настоящие психопаты. Возьмите хомо сапиенс, отнимите у них душу, пару извилин, несколько клеточек мозга и получите Церберов. Галёрка общества в предпоследней стадии человеческого развития.
В комнате помимо меня жили ещё семь человек. И террор, установленный Церберами, я чувствовал даже костями. Поэтому при выборе слов нужно было быть осторожным. Удивительно, что после моих шуточек, над которыми никто еще ни разу не посмеялся, меня не задушили ночью подушкой.
— Где Гавр? — успокоившись, спросил я.
— Гавр? Бродит где-то, в щи упоротый. Или опять мучает второклашку паяльником.
— Ясно.
Тут все, конечно же, пробовали дурь, которую приносил Гавр. Но страх быть сосланными в психушку или в диспансер был сильнее мимолетного кайфа. Один только Гавр никого и ничего не боялся. И употреблял такие вещества, о которых многие здесь даже и не слышали.
Он не признавался, где их доставал. Колеса, винты и всякая химия просто появлялись у него, а потом ходили по всей Бочке. Тех, кого ловили, отправляли в колонию или в психушку. Чаще все-таки в психушку. Это как местная путевка на Мальдивы, только вместо шведского стола — целый арсенал нейролептиков.
Возможно, Гавру там самое и место. Он был тем еще отморозком. И у нас с ним с алгебры осталось одно незаконченное дело. Нужно найти его перед тем, как он найдет меня. Потому что если он под дозой, от него можно ожидать чего угодно.
Чаще всего он вмазывался в душевых кабинках по ночам — там тихо, спокойно, можно отрубиться и очнуться к утру, снова вмазаться и пойти на уроки.
Взяв из котла полотенце, я поплелся по коридору.