Мёртвые мальчики из палаты 303

— Немедленно прекратите! — Лидия Анатольевна пожурила класс, стуча указкой по столу.

Правда бес толку.

Поэтому я решил взять ситуацию в свои руки. С силой захлопнув выданный мне альманах, я запустил им в хохочущего Гавра. К своему удивлению, я попал ему прямо в лобешник. Удара по голове одноклассник, судя по всему, не ожидал. И тем не менее его бурная реакция последовала довольно быстро.

— Охренел, мразь тупорылая?! — взревев, Гавр кинулся прямо на меня.

Испугавшись, училка отошла подальше, чтобы ее не задело. А мы с Гавром сцепившимися телами перевернули пару стульев и наткнулись на переднюю парту, за которой своим тоненьким голоском что-то пискнула новенькая. Нетерпеливый взгляд в ее сторону стоил мне пропущенного удара в лицо.

Щеку тут же обожгло. Гавр оседлал меня и принялся молотить дальше. Мы с ним кряхтели и крыли друг друга благим матом, пока драку не разняли слетевшиеся со всех ближайших кабинетов учителя.

Прозвенел звонок, и все быстро разбежались. Даже новенькая, которую я так и не успел толком разглядеть. А нас с Гавром оставили на «воспитательную беседу». Очередную.

Вот только вся эта мозгомойка — пустая трата времени. Учителя жили по своим правилам, а дети — по своим. Мы с Гавром уже начали спор, значит, придется закончить.

— Двинься, чмошник, — боднув меня в плечо, рявкнул Гавр, когда с соц.педагогом было уже покончено. — После отбоя с тобой разберусь.

— Это что, свидание? — усмехнувшись, я привалился к стене.

Судя по выражению лица одногруппника он снова хотел мне врезать, но в итоге передумал.

— Только попробуй сдрыснуть сегодня, петух, — напутствовал он мне. — Огребешь по первое число.

По расписанию у всех был обед. Так что Гавр ломанулся в столовую — получать те жалкие калории, на которых от недоедания померла бы даже уличная кошка. А я решил отбиться от стада манекенов и тайком выйти на улицу через дверь спортзала.

Февраль уже выпроводил крещенские морозы, но термометр упорно держал отметку на температуре, от которой леденели кишки. За восемь лет жизни в Сибири я так и не смог привыкнуть к ее холодам. Жгучий ветер вгрызался в кожу. Царапал лодыжки, хватался за шкирку, тянул меня назад. На улице я был один, так что холоду ничего не оставалось, кроме как охотиться только за мной.

Первое, что видишь при выходе из спортзала — кладбище мертвых игрушек на старой детской площадке. Выглядело оно, как место преступления. Нанизанные на голые ветви деревьев плюшевые зайцы, подвешенные на шкирку медвежата и остальной животные зоопарка с глазами-пуговичками тихо молили о помощи. Такие же узники Бочки, как и все мы, они не могли никому пожаловаться, не могли надеяться на другую жизнь. Разве что ждать погоды получше. Думаю, тряпичным игрушкам легче под солнцем, чем под усиливающемся снегопадом.

Я огибал Бочку кругом, внимательно озираясь по сторонам. Если честно, то искал укромное местечко, чтобы «обнулиться».

Желательно зарыться в сугробы и задохнуться в слезах. Но в суровых реалиях — хотя бы просто покурить.

Я шел по скрипучему снегу, под толстым слоем которого пряталась вымощенная брусчаткой тропинка. Ее обычно видно только несколько месяцев в году, когда она не покрыта слоем льда, слякоти и грязи.

По вытоптанным следам я проходил мимо знакомых кустов можжевельника, тоже потопленных снегом. Поникшие хвойные веточки находились в метре от одной из стен Бочки.

Этот неприметный метр, где свистел и свободно разгуливал ветер, давно был объявлен метром моих страданий. По дорожке траура я пробирался сквозь зыбучие громады снега и иголки кустарника, пока не уперся в самый угол здания.

Там меня ждали только трещины.

Старые трещины на старой стене, охраняемой старым можжевельником. Под крюком водостока, среди пробоин оторванной известки, где было видно куски кирпича. Уродливые, никому не нужные. Прямо как я.

Мне хоть и семнадцать, но среди сверстников детдома я ощущал себя старой рухлядью, все перевидавшей на своём веку. Вымахавшей голопогосской черепахой, которую уже не пустить на суп.

Я на конвейере не с самого начала. Успел запрыгнуть только в последний вагон, да ещё и еду зайцем. Зато прямиком до конечной станции. Но у меня не успели вынуть ни улыбку, ни душу. Поэтому я не понимаю, как смерть может быть делом пары подписей и бумажек.

Удобно устроившись, я закурил. Сигарета сегодня была какой-то особенно противной. С привкусом вселенского разочарования.

Бабушка была строгой во всех отношениях женщиной советской закалки. Таскала меня по рынкам, заставляла помогать по хозяйству. Под ее присмотром приходилось переписывать домашнюю работу в тетради до потери пульса, пока ей не начнет нравиться мой почерк, и чистить за раз столько картошки, что хватило бы на овощной комбинат. Она часто злилась, ругалась, и никогда не скупилась на оплеухи. Зато у нее получались самые вкусные слойки с лимонным джемом.

Стокгольмский синдром? Не знаю.

Когда она слегла из-за проблем с сердцем, я действительно верил, что она поправится. Мне казалось, я здесь временно. А теперь у меня не осталось никого.

Бабушку похоронят на муниципальном кладбище у черта на куличиках в безликой одинокой могилке. А я застряну в Бочке до выпуска.

Колесо фортуны проехалось по мне туда-сюда несколько раз подряд. Переломало хребет, раскрошило все кости в щепки. А мне все равно нужно встать, отряхнуться и идти дальше. Выживать. Среди всех этих недоумков.

У Бочки была отличительная черта — перед выпуском всех в ней учат быть только похожим на человека. Объясняют, что такое прожиточный минимум и медицинская страховка, сколько порошка нужно засыпать в стиральную машину и какие фильмы смотреть на Новый год. А еще говорят, почему нельзя топить котят в лужах, кидаться камнями в прохожих и поджигать волосы соседям. Даже несмотря на то, что львиная доля этого выпуска — будущие уголовники, нас ограняют, словно алмазы. Или дрессируют, как собак.

В любом случае, мы лавируем среди корпусов. Куколки, Овощи и Манекены, все с серийном номером, все со сроком годности. Готовые ко вторичному употреблению. На фабрике по производству социопатов.

— Ну шваль подзаборная! Хватай ее!

Мой траур потревожили звонкие голоса, раздающиеся из-за можжевельника. Я думал, если их просто игнорировать, то они вскоре исчезнут.

— Крепче, блин! А то удерет!

Но видимо, не исчезнут.

Когда я выглянул оценить обстановку, то обнаружил вполне себе ожидаемую картину — кучка девчонок с предводителем в лице Майоровой волокли новенькую к забору. Видимо в наказание за то, что она слишком умничала на алгебре.

По давно слаженному алгоритму новенькую окружили со всех сторон. Я закатил глаза. Ну прямо день сурка какой-то.

Пора бы им придумать что-нибудь пооригинальнее.