Мёртвые мальчики из палаты 303

У меня точно нет эпилепсии.

Если бы была, то лампочка под потолком, которую лихорадило от короткого замыкания, давно спровоцировала бы приступ. Это единственная хорошая новость на начало дня, и я крепко за нее держался, пока стоял около кабинета юриста.

— Людмила Петровна скоро освободится. Жди здесь.

Я отсалютовал в спину проходящей мимо воспитательницы и привалился задом к подоконнику.

Понятия не имею, зачем меня выцепили посреди второго урока, но надеюсь — сообщить о том, что мои деньки в этом аду наконец-то сочтены.

Под «адом» я имею в виду, конечно же, Бочку. Интернат, чей государственный номер и аббревиатуру все местные уже давно забыли, с горя потопили на дне бутылки самого паршивого самогона или вытравили на сеансах у психолога.

Бочка не заслуживает места ни в одном из сознаний. Правда в мое она уже присобачена жидкими гвоздями.

Спрятанная от чужих глаз на самом краю цивилизации, по соседству с болотами и трясинами Бочка состояла из двух корпусов. Главное монолитное здание песочного цвета уже давно выцвело, отсырело, покрылось разводами и прорехами, как полинявшие от частой стирки джинсы. Стены раздулись со всех сторон, а на последнем этаже, у подмостков крыши торчало круглое витражное окно, похожее на штуцер бочонка. Если дернуть за вентиль — оттуда ливанет какая-нибудь уродливая жидкость.

Дорога от ближайшего населенного пункта — это полтора часа на электричке, две пересадки на автобусе и несколько километров по тайге пешком. И наконец вы в королевстве зыбучих ландшафтов, пурги и перемещающихся циклонов. Надо ещё умудриться попасть в такую конкретную глухомань.

Вот я, собственно, и умудрился. Мне по жизни всегда невероятно везло.

И года не прошло, когда меня наконец-то запустили в кабинет.

У юриста в Бочке от профессии одно только название да вывеска на двери. На этом посту (впрочем, как и на любом другом) долго никто не задерживался. Каждый раз среди кипы прошитых желтых бумажек появлялись новые лица разной степени омерзительности.

Без особых прелюдий ровным тоном мне сообщили:

— Твоя бабушка скончалась от инсульта в городской больнице.

Вот так, не предложив из вежливости даже стакана воды.

— Когда?

— В ночь с пятницы на субботу.

Я покосился на квартальный календарь, висевший в углу маленького душного кабинетика. Сегодня понедельник.

— Распишись здесь и здесь, а теперь на другой стороне. Вот свидетельство о смерти. Наследник ты единственный, дебетовая карта сейчас на депозите, получишь по достижению совершеннолетия. На сберкнижке есть кое-какие деньги от пособий по инвалидности. Тебе повезло, что бабушка успела ее оформить. И погасила кредит.

— Ага. Повезло.

Юристка никак не умолкала, все тыкая морщинистыми пальцами в бумажки. Как будто бы я мог разобрать в них хоть слово. Она говорила, и ее отвисшая на шее кожа, похожая на складки аккордеона, противно колыхалась.

— Ещё одна подпись вот тут.

С трудом, но я расписался. Как всегда, своей кривой, косой, угловатой кляксой. Даже поставил что-то на подобие смешной закорючки, чтобы никто не понял, что вот-вот заплачу. Или разобью что-нибудь. Ударю. Убью. Умру сам.

— Всё, можешь идти обратно в класс. И еще...Монтвиг?

С замершим сердцем я застыл у двери и обернулся. Сам не знаю, с какого это перепугу я ожидал увидеть в ее взгляде хоть каплю сочувствия.

— Передай это совхозу на втором этаже.

В класс я, конечно же, сразу не пошёл. И совхоза тоже к черту.

Пока никого вокруг не было, я привалился к стеночке и начал глубоко дышать. А пока в горле рассасывался ком, я повторял.

Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять.

А потом в обратную сторону. И так по кругу, до победного. Пока не сбился. Пока эта беспросветная паршивость не начала меня злить.

А злился я всегда редко, но метко.

В ярости я начал дербанить коробку с мелками. Впечатывать в стены, вдавливать в пол, загонять под старые, обваливающиеся плинтусы, бить об угол трубы под подоконником. Я втаптывал мел в самое основание Бочки, вплоть до фундамента, до самых подвалов и погребов.

Представлял ненавистные лица этих жирных юристов с шелушащейся кожей, дряхлых поварих из столовой в рваных резиновых перчатках, потных физруков, слюнявивших старый свисток. Видел практически наяву, как совхоз корчится и давится этими чертовыми мелками, и как я рву протянутые мне желтые бумажки вместо того, чтобы подписывать их, подписывать и подписывать без конца.

Как только я расплющил весь этот проклятый мел, пришлось успокоиться.

Руки почти перестали трястись, я вздохнул и проверил коридоры. Никто не вышел на звуки устроенного погрома.

Никому я не сдался. Даже Бабушки уже не было.

Отвернувшись от пепелища, наведенного мелом, я двинулся на математику на несгибающихся ногах.

Пустое место за последней партой в среднем ряду ждало меня с распростертыми объятиями. Чего не скажешь об угрюмом соседе, скрючившемся над классной работой в тетради.

— Чего вызывали-то? — поинтересовался он, не отрываясь от записанного уравнения.

— К юристу, — безучастно ответил я. — Бабушка умерла.

— А, ну поздравляю тогда. Хата теперь твоя.

— Чего?

— У бабки твоей хата же была. Теперь перешла тебе.

— Ну да, точно, — грустно усмехнулся я. — А я только про сберкнижку вспомнил.

— Везучий ты сукин сын, Монт. Моя вот все никак не помрет. Не дай бог потом ещё иждивенцем мне на шею сядет.

Доска с примерами снова плыла перед глазами. Но в этот раз от накатывающих слез. Что меня всегда поражало в Бочке — так это наличие радужных перспектив. Если я шмыгну носом — меня, размазню, после занятий изобьет вся группа, либо учитель треснет по затылку так, что искры из глаз посыпаются.

— А похороны? — не выдержал я.

— А что с ними?

— За похороны будешь платить? Выбирать кладбище, искать участок, заказывать гроб, утирать слезы всем её престарелым подружкам?

Не знаю, зачем я ему все это выговаривал. Но обида сдавливала гортань.

— А за похороны надо платить? — из всего мной сказанного сосед удивился исключительно этому.

— Надо. В этом мире все платное. Даже смерть.

Я понимал, что бессмысленно винить одноклассника в его неосведомленности о некоторых тонкостях жизни. Точнее, почти обо всех. Он всего лишь продукт окружающей среды. Бочка родила его и вырастила, и превратила в того, кто ей был нужен.

А Бочка — это не рай. Скорее, конвейер. И все здесь проходят разные стадии термической обработки.

В самом начале отсеивается брак. Детей фасуют на Кукол и Овощей.

Овощей, как правило, ссылают в хосписы или диспансеры. Некоторых оставляют с нами — гнить в маленьких комнатушках под взглядом дремучих сиделок. А Кукол переводят в инкубаторы, где ассортименту придают товарный вид. Обвешивают бирками, клеят на лицо улыбки и ставят штамп «употребить до..».

Бывает, что кому-то везет — на Куколку с витрины засматриваются, оформляют бумажки и забирают к себе домой.

Но чаще всего не везет.

А конвейер никого не ждет. Мчится дальше из одного здания в другое, противно скрежетая колесиками, пока по пути розовые очки лопаются от перепада температур. Куклы быстро превращаются в манекенов. Одежда тускнеет, рацион питания сокращается, с каждым днем прибавляется по синяку, полученному в постоянных перепалках.

Чем дольше ты в Бочке, тем хуже становится. В конце беговой дорожки конвейера ты уже труп, который подлежит утилизации.

Бочка выворачивает наизнанку, маринует, консервирует, замахивается скальпелем. Вместо сосудов, слез и того места, где должно быть сердце, оставляет только пустоту.

Не Куклы, а Манекены. Пластиковые снаружи, выпотрошенные изнутри.

— Скажешь тоже, — подал голос сосед, отвлекая меня от мыслей.

Я хотел отвернуться к окну, но взгляд по дороге зацепился на новенькую и уже не смог сдвинуться с места. Я вытаращился, как маньяк, потому что новенькая меня удивила.

Она поднимала руку.

В Бочке всегда был один негласный закон — «не смей выделяться». Не говори слишком громко, не одевайся слишком ярко, не просись к доске. Замри на дне и не рыпайся.

Раньше я был единственным, кто этот закон нарушал. Правда в отличие от новенькой — исключительно своей непроходимой тупостью и неуспеваемостью.

Геометрия с алгеброй в интернате никаких непостижимых наук из себя не представляли. Пифагоровы штаны во все стороны равны, и уравнения, где «Х» не найдет только самый последний кретин. Этим кретином я и был. На худшей контрольной работе — всегда моя фамилия.

А в этом классе никто не любил крайностей. Слишком высоких или слишком низких, слишком уродливых или слишком красивых. Красивых, как новенькая.

Я смотрел на нее, щёлкающую квадратные уравнения, как семечки, и понял, что засматриваюсь. Падаю в какую-то бездну без названия. А в самом конце — длинные волосы, вздернутый нос и тонкие запястья. На секунду мне даже стало ее жалко. Такая красота здесь долго не протянет. Девчонки из группы ее возненавидят и доведут до нервного срыва, пока ее крики и оры не станет слышно на весь этаж.

Новенькая коротко бросила учителю очередной правильный ответ и опустила голову, нервно впиваясь пальцами в края парты. Я выжидал, когда она повернется, чтобы увидеть что-то кроме тонкого профиля и россыпи веснушек на правой щеке, но она была непоколебима.

— Монтвиг! — нетерпеливо произнесла учительница уже явно не в первый раз.

Я повернулся к ней, перестав зомбировать ухо новенькой.

— К доске.

О нет. Лучше удушье в аркане.

— Я?

Лучше рыть траншеи и засыпать рвы. Быть сожранным заживо миссисипским аллигатором.

Что угодно, только не к доске.

— А ты видишь других желающих?

— Вижу, — я стрельнул взглядом в новенькую, которая вскинула руку так быстро, что чуть не вывернула себе сустав.

— Ты сегодня единственный остался без оценки. Давай без сцен.

Учительница протянула мне кусочек мелка. Я хотел расправиться с ним так же, как и с той пачкой, предназначавшейся совхозу.

По дороге до доски я мечтал.

Что меня снова вызовут к юристу. Вдруг где-нибудь не хватает одной из моих нечитабельных подписей. Или, может, у меня еще кто-то умер. Троюродный дядя из Воркуты или хомячок у бывшей одноклассницы. Кто угодно.

Но нет. Все, как назло, живы.

— Третье задание, — учительница всучила мне какой-то учебник, древнее которого только астрологический альманах из восемнадцатого века. — Прочитай вслух.

Истекающий кровью кусок освежеванной оленины. Именно так я себя чувствовал, когда взял в руки мелок, тут же окрасивший мне пальцы.

Всматриваясь в середину страницы, я пытался поймать взглядом буквы, которые снова разбегались, заходили друг на друга и менялись местами.

— Монтвиг, не молчи! Прочитай условия, чтобы класс тоже понял задание.

Лучше встать под падающую наковалью. Замуровать себя в бетон.

Эта училка работала в Бочке недавно. Так что про мои «особенности» она была еще не в курсе.

— П-при...п-по-щи-мо...ой...по-мо-щи... — стал проговаривать я. Буквы мельтешили, так и не желая складываться в слова, а логарифмическая функция в самом низу поплыла. — Ка-о-к-кой...

— Монтвиг, ты что, издеваешься?! — вскипела учительница. — Хочешь протянуть время до звонка?

— Лидия Анатольна, да этот приколист реально читать не умеет! Эй, дебил, свали в туман, а то уже уши вянут! — сначала послышался голос Саши Гаврилова, затем полетевший в мою сторону учебник в твердой обложке угодил прямо в плечо.

Гавр просто обожал напрашиваться на неприятности. По кабинету после его слов понеслись сдавленные смешки.

Только новенькая не реагировала, вообще не поворачиваясь в мою сторону. Но я все равно разозлился.

Снова.