Мёртвые мальчики из палаты 303

«Убей — или будешь убит».

Это не дикость и не жестокость. А просто данность — с ней придется смириться.

С новенькой играли в игру «пролезь, голова», победить в которой практически невозможно. Разве что обойтись малой кровью. Поэтому исхода всего два — красные, горящие уши, либо полноценное сотрясение мозга.

Новенькой повезло с головой — она у нее небольшая, пролезла бы точно между прутьев. Вот только к забору ее приложили лицом.

Да уж, девчонки тут не церемонятся. И не тянут резину в отличие от парней, которые сначала пару недель изучают, приглядываются, а уже потом караулят для «темной».

Адаптация во время первых дней травли — это каркас будущего социального положения в Бочке. Убей — или будешь убит.

Беззащитной морской свинкой быть нельзя.

«Убей» — крутилось в голове.

Я тоже убивал. Лез в драки, получал по первое число до помутнения в глазах и треснутых ребер. Беззащитной морской свинкой быть нельзя. Либо смотрел, как убивают. Травят бедных тараканчиков.

И хоть бездействие тоже считается преступлением, моего героизма все равно никто не оценит. Потому что нормы общественного порядка здесь совершенно другие. А я — заложник сложившейся экосистемы. Закон джунглей. Мое дело — приспособиться.

Новенькую все еще толкали из стороны в сторону, как камешек в «горячей картошке», параллельно прикладывая щекой к забору. А я закурил вторую сигарету.

Вкус разочарования.

— Ну давай, — нетерпеливо пробормотал я.

«Закричи, заплачь, повизжи. Хоть что-нибудь. Дай им удовлетвориться» —думал я про себя. — «Иначе они никогда не отпустят».

Но новенькая упорно ни разу даже не пикнула. Сигарета у меня заканчивалась, а линчевание, которое курировала морковная голова Майоровой, продолжалось.

Я уже решил, что новенькой кранты. До самого выпуска ей придется быть закиданной тампонами, бегать из душа до группы голой и на дежурстве обороняться от всех шваброй.

Однако в следующий момент она меня удивила. Увернувшись от захвата за затылке, она уперлась руками и прутья забора и умудрилась избежать очередного удара лицом об железо.

Она начала брыкаться, извиваться всем телом. На ногах у нее были высокие кожаные ботинки с огромной подошвой, поэтому замах ее тонкой костлявой лодыжки мог закончиться чьим-то переломом.

Кто бы мог подумать, что в этой зубриле с первой парты столько упорства и силы воли. Ее толкали — она вставала, лупили — она кусалась. Плевалась, дергала на волосы, царапалась. Даже зная, что не сможет победить.

В конце концов новенькая оказалась поваленной навзничь. Пнув ее еще пару раз и не получив никакой реакции в ответ, Майорова недовольно нахмурилась. По ее лицу я сразу понял — она не остановится.

Она убьет.

Не ведая толком, что творю, я выполз из своего убежища и направился к делегации стервятников, нависшей над новенькой.

— Привет, девчонки! Только не говорите мне, что я не приглашен на вечеринку. Опять.

— Только тебя тут не хватало. Проваливай, — закатила глаза Майорова.

— Даже новенькую позвали, — я ткнул пальцем в скукожившееся на земле тело. — И это после всего того, что между нами было?

— Монтвиг, ты под сивухой что ли? Что ты мелишь вообще?

Я пожал плечами и даже приуныл. В лучшем стиле «Рабыни Изауры».

— Да я тут просто подумал, — с каждым словом я приближался, немного оттесняя Майорову в сторону. — Мы с тобой прошли и огонь, и воду, и медные трубы. И в горе, и в радости. И в подсобке, когда ты вытворяла очень интересные вещи с ширинкой Дашковского, — тихо добавил я, склонившись к ее уху.

Выражение ее лица приняло свирепый вид. Я поспешил отойти на шаг назад, пока мне не расцарапали лицо.

— Так будь другом, оставь новенькую мне, — уже громче, во всеуслышание заявил я. — Мы тут с ней найдем, чем развлечься.

— Монтвиг, да я тебя...

— Что? Неужели тоже опорочишь меня перед друзьями? — усмехнулся я. — Повезло, что у меня их нет.

Майорова подобралась ко мне вплотную.

Все мы прекрасно знали, что комиссия делает с девочками и мальчиками — жертвами прелюбодеяний. В лучшем случае малолетних развратников расселяют по разным приютам. В худшем — сдают обоих в психушку.

Достаточно было только пустить слух, чтобы заставить Майорову пройти все круги ада.

А такой участи для себя никто не хотел.

— Новенькая нужна, значит? Да подавись ты своей подстилкой, придурок.

Майорова толкнула меня в грудь. Я не успел остановить ее последний пинок куда-то в область живота новенькой. Смерив меня презрительным взглядом, одногруппница резко развернулась и двинулась со своей сворой в сторону одного из корпусов. Когда морковная копна волос скрылась за крылом здания, я повернулся к новенькой. В лютый мороз ее вытащили на улицу без куртки.

Девчонка уже перевернулась на спину и растянулась в форме звезды. На расчерчивание снежного ангела ее не хватило.

— Как дела?— спросил я, опустившись на корточки.

— Отлично, — бесцветно ответила она.

— Смотрю, предварительные ласки Майоровой тебя не впечатлили?

— На троечку. Ей бы сходить на курсы повышения квалификации.

— А ты крепкий орешек! Живая? — спросил я, заметив, что она не шевелится.

Она приоткрыла один глаз со слипшимися от снежинок ресницами.

— Меня не первый раз избивают. И никто еще не был милосерден настолько, чтобы довести дело до конца.

— А хотелось бы, да? — понял я. — Нужно было закричать. Они этого добивались.

— Ты сюда умничать пришел? — проговорила она, вытирая кровь с рассеченной губы. — Торчал бы себе дальше в кустах, как извращенец.

— Если бы я вышел раньше, лучше бы не стало.

— Без тебя знаю, — она кашлянула и неловко приподнялась на локтях, принимая полу-лежачее положение.

Сразу было понятно, почему Майорова ее невзлюбила. Раньше она была единственной рыжей в Бочке. Сначала все видели ее морковную голову, а уже потом все остальное. Теперь в дуэте конопатых пару ей составила новенькая. Только в отличие от Майоровой цвет волос у нее был более насыщенный. Я бы даже сказал благородный. Медные пряди струились по спине и плечам, задевали белую кожу и веснушки на щеках. В анфас она была еще красивее, чем в профиль, который я разглядывал пол-урока.

Колючий взгляд черных, практически без зрачков, глаз смотрел на меня с долей разочарования и делового прагматизма. Я — лягушка на подносе для препарирования, она — двоечник со скальпелем в руках.

— Ну чего в-вылупился? — ее зубы против воли клацнули друг об друга.

Сквозь тоненькую майку на бретельках было видно, как маленькие веснушки покрывали ее предплечья и верх ключиц. Смутившись, она обхватила себя руками.

Я огляделся по сторонам. Убедившись, что никто за нами не следит, снял с себя зимнюю куртку. Новенькая в ответ отшатнулась от меня так, словно я протянул ей заточенную катану.

— Надевай быстрее, — поторопил я, маяча курткой у нее перед носом.

Но она все также со свирепой упорностью отползала от меня, пока не вжалась торчащими лопатками в забор.

— Не-а. Не буду.

Новенькая сморщилась так, словно куртка кишела опарышами, и выставила перед собой ногу с толстой платформой ботинка вместо щита.

Глядя на ее руки, по которым побежали мурашки, я закатил глаза. Почему с девчонками всегда должно быть так сложно?

— Прибереги силы для Майоровой. Я тебе не враг, — брошенная мной куртка прилетела ей на грудь.

— А кто ты тогда? Друг?

Ее нога опустилась, что я расценил, как доверительный жест.

— Боже упаси, — усмехнулся я.

Набирающий обороты снегопад облеплял меня со всех сторон. От ветра противно топорщилась рубашка. Но новенькая до сих пор смотрела на меня, как китаец на последователя Далай-ламы.

— Может, покуришь? — предложил я.

Все мои сигареты уже давно зажили своей жизнью. Как по волшебству одна из них протиснулась между средним и указательным пальцем и сама потянулась к огоньку от зажигалки.

Я протянул раскрытую пачку новенькой.

— Нет уж, сам травись, — сморщилась она. — Про рак легких слышал?

— Это не первая сигарета в моей жизни. И ни одна еще не была милосердна настолько, чтобы добить меня окончательно.

Побитая собственным же оружием, она устало выдохнула облачко пара и через пару секунд начала просовывать бледные руки в рукава куртки.

Я успел докурить, наблюдая за жалкими попытками новенькой подняться с места.

— Если честно, то я предпочитаю умереть от рака легких лет через двадцать, а не от пневмонии через месяц, — выбросив окурок, я протянул ей руку.

Конечно, можно было бы поднять ее силой. Но если хотя бы один ее ботинок встретится с моей промежностью, я отключусь от болевого шока.

— Давай, Бэмби. Я не укушу.

— Назовешь меня «Бэмби» еще раз — останешься без зубов.

Все взяли моду угрожать мне расправой. Сначала Гавр, теперь новенькая. Сегодня что, какой-то парад планет?

Нехотя приняв мою руку, новенькая с одышкой престарелой туберкулезницы все-таки смогла встать на ноги.

Моя зимняя куртка абсолютно стандартного размера доходила ей почти до колен. С таким же успехом можно было завернуть ее в спальный мешок или в чехол для четырехместного дивана.

Тем временем меня уже потряхивало от ветра, а проклятые снежинки забились во все неприятные места. Натянув новенькой капюшон по самые раскрасневшиеся от мороза щеки, я положил руки ей на плечи и повел вперед, к зданию. Но она ловко вывернулась из захвата и понеслась вперед, перебирая ногами в коротких, но быстрых шажках.