Borders

Бэкхён скрещивает руки на груди и готовится слушать. Он плохо понимает, зачем директор вызвал их к себе. Заявление-то агентство и так уже выпустило. Там и про то, кто здесь омега, и «просим отнестись с пониманием». Хотя любому ясно — никакого понимания агентству не нужно. Им нужна именно та буря, которая на глазах разрастается. Волки теперь не только алкоголики, лжецы, наглецы, уголовники, но, вдобавок, извращенцы. Чанёль уже два раза отбирал у Бэкхёна телефон с вкладками комментариев.

Омега успел прорыдаться. И смириться — тоже. Место обиды занимает такое чувство, словно терять уже нечего. Приятное чувство. Позволяет смотреть на менеджеров (не скрывающих улыбочек) с каким-то отстранённым любопытством.

— Думаю, все мы видели новости, — разводит руками руководитель. — Хотя, возможно, не все рады появлению фотографии…

Альфа отвечает едко:

— Зато вашей радости хватит на всех.

Чанёлю хочется отбить пять. Бэкхён сдерживается, и ему кажется, что директор изобразит сожаление, однако тот лишь улыбается шире:

— Ещё бы, — его лицо прямо-таки лоснится довольством. — Если бы вы знали, сколько это фото стоит в денежном эквиваленте…

— И сколько времени оно стоило мне, — вдруг добавляет столь же довольный Ухён. — Я вас с самой больницы пытался поймать. Но вы, оказывается, неплохо прячетесь.

Бэкхён почти не удивляется. Он ведь даже подозревал что-то такое. Знал — нужен новый скандал.

Пока люди считают деньги и время, он пытается прикинуть, какой процент его нервной системы доживёт до следующей недели. Получается нечто, больше похожее на нервный срыв. Директор тем временем отмечает что-то в бумагах за столом:

— Не бойтесь, мы вас вытащим, — обещает он со слащавенькой добротой. — Для начала — расскажете об истории ваших отношений, завтра, на вечернем шоу…

Омега чуть не давится воздухом. Оглядывается на Чанёля, от которого враждебностью веет за километр (но Бэкхёну, поймав его взгляд, альфа улыбается краем губ). А омега тем временем борется с желанием откинуть стул и заорать, что нет никаких отношений, что все его менеджеры — продажные твари, что он ненавидит их и не будет ездить ни по каким шоу. Вот только разум подсказывает — их с Чанёлем… не отношения, но что бы то ни было, обладают кучей признаков чего-то серьёзного. Общая комната, куча времени вместе, разговоры, объятия, теперь ещё и поцелуй. Бэкхён может заявить, мол, они друг другу никто, однако ему ни один человек не поверит. Он уже даже сам в это не верит. Не получается убеждать себя в полном отсутствии тяги, симпатий, признательности и прочего, из чего складывается весь тот комок взаимосвязей. От которого тяжело дышать. Это всё сложно, слишком, чтобы омега разобрался прямо здесь и сейчас. В итоге слово берёт альфа. Короткое. Но звучит более чем весомо:

— Вы понятия не имеете, о чём просите, — тихая злость в голосе заставляет подняться волосы на затылке. Бэкхён передёргивает плечами, пытаясь сбросить с кожи мурашки. Повторяя себе — Чанёль злится не на него, а на тех, кто к ним лезет. Его Чанёль защищает. Должно быть, поэтому к нему сейчас так хочется прижаться. Чтобы накрыл плечи рукой, и защита стала видна физически. Особенно — когда директор сообщает:

— Я ничего у вас не прошу, — тоном на десяток градусов холодней прежнего. — И мне плевать, что вы наплетёте зрителям. Главное — появитесь на экране. Говорите о том, кем являетесь. Вот там и смотрите так злобненько. Всё поняли?

— Нет, это вы не поняли, — Чанёль парирует низко, на грани рычания, и омега обхватывает себя руками. — Делайте что хотите с песнями или клипами, но в этом цирке мы участвовать не будем. Наши отношения касаются только нас.

Бэкхён кивает, стиснув коленки вместе.

«Отношения».

Отношения включают в себя очень многое из того, чего они друг с другом не делают. Однако люди вокруг об этом не знают. Они наверняка думают иначе. Думают, что и до того злополучного коридора было нечто, подходящее для фотокамеры. Что они не просто так живут в отдельной комнате. Судя по усмешкам — что они спят вместе, и… И омеге неловко до ужаса.

Директор смотрит тяжёлым взглядом.

Наверное, любым другим на их месте уже пригрозили бы разрывом контракта, но волков он лишаться не хочет. Так что меняет тактику:

— Подумайте ещё, — директор взмахивает рукой, разрешая выйти.

Омега выдыхает. Поднимается со стула. Чанёль тут же подходит ближе. Берёт за руку, и Бэкхён душит рефлексы, которые приказывают отдёрнуть ладонь. Плевать, что видят. Разницы уже нет. А альфа словно собственную уверенность ему передаёт, от кожи к коже.

Привычку кланяться омега тоже душит. Вежливость — лишнее. С этими людьми так точно.

Волки подходят к двери, и только тогда директор добавляет:

— Надеюсь, вам покажется весомым аргумент… Положим, в десять миллионов вон. Каждому.

Чанёль бросает через плечо:

— Не покажется.

Бэкхён кивает, сглатывая. Он в жизни не видел таких денег. И продаваться не собирается, но… Сама возможность нехило так поражает.

При мысли о том, сколько же компания с них имеет, становится совсем уж нехорошо.

Лампы в коридоре горят безжалостно-ярко. Бэкхён не спал почти всю ночь, глаза слезятся, а свет бьёт прямо по ним. Хотя гул в воздухе он всё равно различает. От окна. Широкого, во всю стену. За ним видно несколько десятков людей (в основном — девушек), которые о чём-то спорят, что-то кричат, а пара, кажется, даже дерётся. Учитывая снег, выпавший недавно, стойкость фанаток можно было бы считать подвигом. Однако выходить к ним, чтобы оказаться облепленным со всех сторон, не очень тянет.

— Я надеялся, что нас утром не заметили, — говорит омега, кивая на маленькую толпу.

— Как и я, — отзывается альфа устало. — Давай подождём вечера. Я вот совсем не хочу сейчас просить машину.

Бэкхён тоже не желает ничего просить. Склоняет голову, выражая согласие. Руки Чанёля тем временем скользят к его плечам, а жар от них — стекает вниз. Оседает очередным желанием в подкорке. Желание нужно срочно перебить каким-нибудь делом. Омега роется в карманах толстовки и вытаскивает смятый листочек, выданный перед фансайном:

— Предлагаю пока выучить все эти правила.

Вместо нужного голоса из-за спины вдруг доносится ухёновский:

— Хотите встретиться с фанатами? — издёвка в вопросе заставляет обернуться нездорово-резко.

Омега вообще-то хочет. Очень. Втайне надеется, что там, среди людей, которые их вроде как любят, он найдёт какой-то новый смысл всему происходящему. Получит поддержку, наверное. Вот только сказать об этом менеджеру было бы ошибкой. Бэкхён помнит здешнюю систему. Ещё от Чонуна. Если ты выёживаешься, то тебя чего-то лишают. На этот раз лишение получилось бы особенно ранящим.

К сожалению, Ухён и так обо всём догадывается:

— Боюсь, нам придётся отменить ваше участие в завтрашнем мероприятии, — качает он головой. — Людей… вернее, волков с настолько запятнанной репутацией не стоит допускать до общения с невинными фанатскими сердцами. Скорее всего.

Бэкхён в жизни не испытывал настолько сильного желания ударить кого-то в лицо. Учитывая, с какой силой Чанёль сжимает бёновы плечи, альфа явно испытывает нечто похожее:

— Можете подавиться своими сердцами, — огрызается он, осторожно подталкивая омегу вперёд. К лифту. Подальше от кабинетов, которые видятся средоточием зла и денег. Бэкхён бы выбрал лестницу в любой другой ситуации. Лифт — это слишком тесно. Однако он действительно хочет побыстрее убраться.

Быть может, немного зря.

Как только двери лифта разъезжаются в стороны, туда становится боязно заходить. Омега заставляет себя сделать шаг, потому что Чанёль точно ничего не сделает, но дело тут не только в тревоге. Дело — ещё и в томлении, которое разогревает тело, не считаясь ни с местом, ни с временем.

Чанёль шепчет, щекоча его щеку дыханием:

— Если скажешь, я позвоню Сехуну, и они сожгут чей-нибудь дом.

Бэкхён не привык разрушать, мстить или вредить окружающим. Хотя к тому, что его и всё его будущее разрушают, притом разрушают нагло и целенаправленно, он тоже не привык. Пара секунд сомнений — и чаша со злым перевешивает:

— Было бы неплохо.

Чанёль в зеркале прямо перед ним улыбается:

— Значит, всё будет, — и омега залипает на то, как двигаются его губы.

Метка, успокоившаяся было, опять начинает ныть. Бэкхён помнит силу, с которой она может болеть. Если не жаться к тому, кто её поставил. И он жмётся, однако обычных прикосновений уже мало. И телу, и самому омеге. Чанёль притягивает его к себе. Мягко. Сцепляя руки у него на груди.

Предвкушения заталкивают страхи глубоко внутрь. Выцепляют оттуда голод.

Бэкхён собирается с духом. Повторяет себе — терять особо нечего. В конце концов, они ведь уже целовались. Поцелуи совсем немного значат. Просто способ успокоить тело. Способ, без которого слишком сложно обойтись. Из-за того, как близко альфа, как жарко сейчас, как хочется забыться от проблем вокруг.

Омега поворачивается к Чанёлю лицом, краснея, но вставая на цыпочки. Чувствуя, как кожа горит от недостатка внимания. Особенно — губы. Которые он размыкает, позволяя альфе самому их накрыть. Так, что Бэкхёна тоже накрывает. Удовольствием, возбуждением, жаром. Ноги превращаются в вату, и он обхватывает чужую шею, чтобы не упасть. Хотя ему это не грозит — альфа крепко сжимает бока. Затем — талию. Бёдра.

Омега контролирует себя из рук вон плохо.

Лифт закрывается, отрезая их от всего остального мира.

Поцелуй — до стона глубокий. Этот стон, гортанный, прямиком из горла, вибрацией отдаётся в чужих губах. Дрожью прокатывается по телу. Вынуждает прижаться теснее и зарыться руками в чужие волосы. За них удобно цепляться. Хотя Чанёлю, наверное, больно. Но он игнорирует, прибивая омегу к стене, и то, как лифт трясётся от удара — тоже игнорирует. Бэкхёну не больно. Бэкхёну только воздух выбивает из лёгких, и он оттягивает волосы альфы назад. Или омега глотнёт кислорода, или потеряет сознание. Голова уже кружится. Чёрт знает от чего. То ли от недостатка воздуха. То ли от того, как Чанёль целует в шею. Сжимает кожу губами, спускаясь к ключицам, и никакой воздух Бэкхёну не помогает. Он тянет Чанёля обратно, потому что его отсутствие прямо перед собой — невыносимо. Пусть альфу и без того ощущает всем телом. А Чанёлю, кажется, не особенно важно, куда именно целовать. Главное — что Бэкхёна. Вконец теряющего голову. Как выясняется, он обожает поцелуи. Искры в венах. Ток по лопаткам. По позвоночнику. Ниже.

Омега тянется вверх, пытаясь почувствовать альфу ещё полнее. Чанёль — с теми же целями — перехватывает его под бёдрами. Поднимает, притесняя к стене, и Бэкхён крепче за него цепляется. Стискивает тело альфы ногами. Трётся о него, готовый скулить от возбуждения, и скулит, стоит Чанёлю залезть под его толстовку. Провести по коже горячими ладонями. Остановиться на сосках, болезненно-твёрдых, и сжать до нового стона.

За считанные секунды в голове не остаётся ни единой мысли. Только жажда большего. Пожирающая волю, фобии и осторожность. Оставляющая лишь огонь прямо в груди. Он разгорается, охватывая каждую клетку, а Бэкхён выгинается между стеной и Чанёлем. Оторваться от него — немыслимо. Даже если губы уже начинают ныть. А стук сердца грозит сломать грудную клетку.

Омега дышит урывками. Но скоро воздух опять из него вытягивает. Потому что Чанёль спускается руками к джинсам. Сжимает сквозь ткань там, где это больше всего необходимо, и Бэкхён скулит жалобней. Между ног — откровенно мокро. Под ладонью альфы — жутко тесно и чувствительно. Самому омеге — хочется. И нравится. Так неожиданно-сильно, что сквозь касания пробивается страх.

Бэкхён жмурится, отгоняя панику. Надеясь, что Чанёль расстегнёт его ширинку, отбросит всё мешающее и даст наконец простонать в голос.

Альфа медлит. Возвращается к толстовке, вернее, к тому, что под ней, а омегу вдруг прошивает новой дрожью. Он резко ощущает, какие влажные у альфы ладони. Какой напор приходится на губы. Они словно режут прямо по нервам.

Страх льдинками впивается в сердце.

Лифт уходит куда-то вниз.

Точно.

Лифт.

Осознание происходящего приходит одним толчком. Растирает пелену желаний в пыль. Пыль эта режет глаза, забивается в горло, и задыхаться омега начинает уже от беспомощности. Не той, от которой скулил. Той, от которой хочется оказаться на твёрдом полу, а не в чужих руках. Бэкхён сам из них выбраться не может. Но пытается, упираясь альфе в грудь. Прерывая поцелуй и пытаясь отстраниться. Долю секунды Чанёль не позволяет (этого достаточно, чтобы сердце прихватило чистейшим страхом), а затем — ловит перепуганный взгляд. И отстраняется сам. Ставит омегу на пол.

Голова кружится ещё сильнее. Он хватается за неё, силясь не расплакаться, но эмоций — слишком много.

— Бэкхён?.. — альфа, тяжело дыша, пытается пригладить его волосы.

На омегу накатывает стыд. За то, что позволял, прижимался, за то, на что был готов. Едва ли не просить. Или почти готов. Хотя совсем недавно скорее кинулся бы из окна.

Контрасты бьют пощёчинами. Покрывают лицо ярко-алыми пятнами. Двери лифта разъезжаются, и желание скрыться доходит почти до паники.

Чанёль бьёт по кнопке пятого этажа. Секретарша, прижавшая какие-то бумаги к груди, так и не решается зайти внутрь. Просто пялится на них до тех пор, пока лифт не уносит вверх. Бэкхён тем временем сползает к полу. Прячется за коленками. Смотрит на Чанёля, опустившегося перед ним, и понятия не имеет, какого чёрта только что произошло. Вырвалось из-под контроля. Забросило во всхлипы. Перепуганные. В смущение и в жажду. Когда альфа кладёт ладони ему на виски, тело дёргает на грани судороги. Но Чанёль не убирает рук. Поднимает омеге голову, которую тот опустил, и заставляет глядеть на себя.

— Всё в порядке, слышишь?

В порядке.

Бэкхён цепляется за эту мысль, чтобы не скатиться в истерику. Альфа с видимым трудом подбирает слова:

— Всё, что ты делал — нормально, — убеждает он хрипловатым голосом. — Так и должно быть, понимаешь? Ничто не зайдёт дальше, если ты не захочешь, но… Хотеть — это тоже нормально. Более чем.

В теории, омега понимает. Однако хотеть того, из-за чего прежде желал подохнуть — это слёзы у самых глаз. И дальше, на щеках. Которые Чанёль вытирает большим пальцем, закусывая при этом губу:

— Ну почему ты плачешь? — мольба в вопросе впивается прямо в живое.

— Я… — омега пытается быть честным. — Я обещал себе, что ты меня больше никогда не тронешь, что я не позволю, что…

Перечисление прерывается всхлипом. Хотя обещаний было много. Когда-то — необходимых, чтобы прожить дальше и заткнуть боль глубоко в груди. Сейчас же альфа отводит взгляд. В котором вина мешается со схожей болью.

— А теперь ты… — осторожно предполагает он, — обещания хочешь нарушить? И себя за это винишь?

Храбрости сказать «да» не хватает. Зато, хоть и с трудом, и с принуждением, получается кивнуть. Да так и остаться, уткнувшись лбом в колени. Чувствуя, как Чанёль гладит по голове:

— Тогда… Давай предположим, что обещания ты давал в состоянии аффекта, или что-то подобное, — предлагает он тихо. — Так что корить себя за них совсем не нужно. Меня обвиняй сколько угодно, но… Себя не надо. Договорились?

Звучит как нечто, чем действительно можно себя оправдать.

Омега кивает. И поднимает голову, чтобы спросить боязливо:

— Так у нас… отношения?

Чанёль улыбается кривовато:

— По крайней мере, я на это надеюсь.

Бэкхён угукает как можно более нейтрально. Не согласие. Не отрицание. Просто… Принял к сведению, на что там альфа надеется. Прибавил к путанице внутри. Вдохнул поглубже:

— А почему ты не хочешь об этом говорить? Десять миллионов, это же…

— Потому что ты вряд ли смог бы разговаривать, — альфа даже не даёт договорить то, что считает бредом. — Если, конечно, кто-то вдруг решил бы нормально поговорить, а не высмеять. Ты… Ты даже с моей матерью обо всём говоришь с трудом. Перед кучей людей, с камерами и всеми их вопросами… Тебе бы плохо стало, разве нет?

Омега представляет на пару секунд. Понимая, что Чанёль прав:

— Стало бы.

— Ну вот, — пожимает тот плечами. — А я не позволю, чтобы тебе было плохо. Никогда больше.

Только здесь Бэкхён вынужден не согласиться. Он отвечает, пытаясь усмехнуться понезависемей:

— Ты же не сможешь бороться со всем. И со всеми.

Вот только у Чанёля усмешки всегда получались лучше:

— Я могу попытаться, — пол опять проседает вниз, и альфа встаёт на ноги. Протягивает руку: — Давай уже выйдем отсюда.

Бэкхён стистикивает его ладонь, поднимаясь.

В общем-то, это хорошо, что они застряли в здании до самой ночи. Утром одногруппники ещё спали. К ночи — опять будут. Когда-нибудь им в глаза всё равно придётся посмотреть, но это обещает быть довольно сложным делом, и его жизненно важно оттянуть. К тому же весь день быть в комнате один на один уже немного опасно. Бэкхён даже не Чанёля боится, а себя и всего того, что, вероятно, натворит. Дайте только возможность. Запах в тесном воздухе, Чанёля рядом и бурю внутри. Хотя страх всё равно бы помешал. Встал бы преградой, рано или поздно.

Лифт открывается.

Чунмён в шаге поднимает голову от телефона. Переводит взгляд с альфы на омегу и обратно. Бэкхён тем временем краснеет с новой силой, а речевой аппарат парализует. Чанёль, усмехнувшись (совсем как Чунмён), кладёт ладонь на бёново плечо. Человек тем временем проходит в лифт, опять уперевшись в экран смартфона.

— Расслабьтесь, — советует он, сосредоточенно что-то читая. — Чондэ уже давно со всеми поспорил, что Бэкхён не тот, кем притворяется. Так что самое страшное здесь — это та сумма, которую он выиграл. Просто… Не целуйтесь тут прям при мне, ладно? И что бы вы там ни делали в своей комнате, делайте это так же тихо, я вас прошу.

— Мы ничего… — начинает возражать омега, но Чанёль его перебивает:

-… не будем делать громко.

В груди вспыхивает раздражение, а на щеках — стеснение.

— Вот и молодцы, — констатирует Чунмён в завершение темы.

Лифт в очередной раз открывается. Бэкхён тут же выходит за его порог, готовый ударить теперь Чанёля.

— Чем больше несогласия — тем больше вопросов, — поясняет он полушёпотом. — Хочешь, чтобы они спорили ещё и о том, блюдём ли мы девственность до брака, или ты мне просто не даёшь?

Стоит представить, как какой-нибудь Исин произносит то же самое с видом китайского мудреца, и Чанёль опять оказывается прав. Хотя звучит в любом случае грубо. Бэкхён бы обиделся, не будь все по факту именно так. И не поднимай уже руки Чанёль, вдыхая глубоко, как он всегда делает перед извинениями. Омеге не нужно выслушивать, что он скажет — и так ясно: он не «просто не даёт». Здесь вообще ничего не просто. Вместо этого любопытствует:

— А у волков что, есть свадьбы?

Чанёль с секунду тратит на то, чтобы перестроиться и стереть с лица виноватое выражение. А затем — улыбается:

— Нет у нас свадеб. Смысл клясться, если истинность всё равно связывает до конца дней? — он замолкает на миг. — Есть, правда, ритуал объединения… Но его уже почти никто не проводит.

— Почему?

Альфа ухмыляется, обещая нечто действительно интересное.

— Там центральная часть обряда — это публичная сцепка. И все, кого я знаю, от него в своё время отказывались… Знаешь, вот ты сейчас выглядишь точь-в-точь, как моя мама, когда её на один такой позвали!

Неудивительно.

Хотя Сохён, наверное, возмущалась, в то время как Бэкхён на миг представил себя участником. Учитывая, что он о сцепке знает исключительно из статеек в стиле «пять фактов о волках, от которых у вас глаза на лоб полезут» (и надеется, что в них всё преувеличивают), получается не очень.

Его размышления вдруг прерывает крик из многострадального лифта. Крик, определённо, Чунмёна. То ли поражённый, то ли радостный, то ли он просто прищемил себя дверьми, а вокальные данные вырвались наружу. Как бы то ни было, Чанёль уже бросается назад. Бэкхён — тоже. И видит Чунмёна, который потрясает телефоном, продолжая голосить:

— Вы видели? Видели?!

Бэкхён в жизни не видел его настолько эмоциональным. И как-то по привычке подозревает худшее.

Альфа выхватывет смартфон у него из рук. Бэкхёну не видно, и он, наплевав на Чунмёна рядом, подлезает под руку Чанёля. Пробегает глазами по экрану. Там — логотип МАМА вверху и заголовок, «Новичок года», чуть ниже. Мужская номинация. С их фотографией в аккуратном квадратике.

Нет, Бэкхён не начинает орать, как сумасшедший (или Чунмён). Но он прям чувствует, что они вышли на уровень выше. Пусть даже это всего лишь номинация. Победа в которой, скорее всего, уйдёт кому-то другому.

Видеть их лица на одном сайте с настоящими звёздами — уже успех. Охрененный, вообще-то. Даже стимул новый даёт.

— Дай зарегестрироваться, — требует Чунмён свой телефон обратно. Чанёль, покивав весомо, возвращает. — Голосование уже открыли… Вот чёрт!

Он роняет телефон, зазвеневший их собственной мелодией, на пол. Подбирает торопливо и подносит к уху. Обещает, что да, он соберёт всю группу сию же минуту. Из динамиков, на заднем плане, доносится истеричное «они нас даже не предупредили!».

Кажется, Бэкхён сегодня так и не успеет спросить, зачем нужна публичная сцепка и какой извращенец вообще придумал ритуал.

Про саму сцепку тоже хотелось бы расспросить подробнее, но, вероятно, он сгорел бы от смущения быстрее, чем договорил вопрос.

Весь остаток дня омега сидит на диванчиках в большой круглой комнате. Туда периодически забегает Ухён и сообщает новости. Всё остальное время Бэкхён то и дело ловит на себе взгляд то одного, то другого одногруппника, и от каждого хочется провалиться на этаж ниже. Хотя никто не говорит ничего такого. Даже не шутит особо. Благо, темы для обсуждения есть и не хуже — как минимум, та взбудораженная речь менеджера, из которой выходило, что их зовут на церемонию награждения. Выступать. Не больше пяти минут где-нибудь в середине, но.

Чондэ находит прошлогоднюю трансляцию, и сцена — огроменная. Как эта комната, умноженная раз в тридцать. Бэкхён старается понять, что делать на такой сцене, а потом видит размеры зрительного зала.

Руки уже начинают дрожать.

Чанёль качает головой, сообщая:

— Честно, я на это в жизни не рассчитывал, — звучит удивлённо и, по большей части, радостно. — А ты, наверно, об этом мечтал?

Бэкхён кивает так часто, как только позволяет шея.

Просыпаться рядом с Чанёлем входит в привычку. Приятную. Тёплую. Омега не хочет вылезать из-под одеяла, пока альфе в грудь можно дышать на грани снов и реальности. Но, постепенно, мысли лезут в голову. В частности, мысли о фансайне, на котором его не будет. В чём-то Ухён был прав — люди и правда уже начали поднимать панику по поводу того, каков моральный облик этих выскочек из резерваций и как вообще им можно доверять в качестве кумиров. А то научат чему плохому. Даже за минуту условленного общения.

Продавать собственное внимание по билетам и поминутино — слишком меркантильно, чтобы это было похоже на что-то настоящее. Наверное, в будущем подобные мероприятия приелись бы. Однако сейчас… Бэкхёну грустно. Тоскливо. Спасает только Чанёль, перебирающий его волосы.

Омеге нужно куда больше внимания. Однако он боится перешагнуть ту грань, за которой кто-то из них не сможет остановиться. Вряд ли это будет Чанёль. Он по уровню самоконтроля уже где-то близко к буддистским монахам. В отличие от Бэкхёна. Его уже который день кидает из стороны в сторону. В одну минуту омега вспоминает, насколько плохо было раньше, больно и унижающе, и думает, что нет, ни за что, повторить такое — это всё равно что спрыгнуть с небоскрёба. А в другую — чувствует, как альфа притягивает ближе, гладит сквозь одежду, и воздух вокруг сладкий, словно патока.

Одно одеяло на двоих — довольно опасная ситуация.

Вот только мысли опять уходят куда-то далеко. На этот раз — не из-за сна, а из-за прикосновений губ к щеке и шее. Горячих губ. Нежных.

Искорки, бегущие по нервам, стачивают терпение. Сводят постепенно на нет.

Бэкхён ещё с минуту истязает себя нерешительностью. И собирается попробовать. Сам не знает, что конкретно, но попробовать. Хотя бы немного.

Он приникает к чужим губам. Возится, пытаясь пристроиться поудобней. В итоге только футболка задирается до самых рёбер, и Чанёль тут же этим пользуется. От его ладоней на голой коже по нервам струится электричество. Заставляет обнимать ещё теснее. Кровать в принципе тесная, не рассчитанная на двоих, так что альфа поступает просто — перемещает Бэкхёна на себя. Перехватив обеими руками и не прекращая целовать. Глубоко. Влажно. Омегу он вжимает в своё тело, вплотную, за талию и за лопатки. Бэкхён не знает, куда деть руки, и в итоге просто упирает их в подушку. По обе стороны от чужой головы. Так, чтобы чувствовать себя чуть устойчивей. Хотя расшатанность внутри от этого нисколько не умаляется. Он ёрзает на Чанёле, снова начиная задыхаться от недостатка… чего-то. Чего-то близкого, чего-то жаркого, чего-то, благодаря чему узел в груди бы ослаб. Позволил бы сердцу биться без маленьких инфарктов раз в несколько секунд.

— Под… подожди, — вдруг прерывает его альфа. Сжимает его плечи, заставляя подняться, и талию — чтобы не прилип обратно. Теперь Бэкхён на нём сидит. Раздвинув ноги, вцепившись в майку под собой и ощущая, как пульс бьётся у самого горла. И чужое возбуждение — тоже ощущая. Там же, где смазка липнет к ткани.

Омега никогда не напивался, но он уверен, что опьянение — это что-то примерно такое же. С разладом в мыслях. С кружащейся слегка головой. Чанёль тем временем продолжает шевелить распухшими губами:

— Скажи, что мне можно, а что нельзя.

Смысл слов доходит как сквозь туман. Но доходит. И Бэкхён теряется. Точно зная лишь, как сильно хочет вернуться обратно к поцелуям. Он наклоняется, однако чужие руки опять упираются в плечи:

— Скажи, — повторяет альфа настойчиво.

— Может… — Бэкхён облизывает губы, пытаясь сфокусироваться хоть немного. — Честно, я не знаю, и, может… проверим… на практике?

Уже от этого словно иголки впиваются в кожу. Смущением. Неловкостью. Зато — Чанёль кивает, а затем наконец прижимает к себе. Второй рукой накрывая их опять одеялом. Однако вместо нормального поцелуя омега получает только что-то лёгкое, почти издевательское, в лоб. И вопрос:

— Так — нормально?

Очевидно же, что да. Омега кивает, понимая, что такими темпами скоро будет хныкать вместо ответов. Но, к счастью, Чанёль не особо медлит. Он отстраняет Бэкхёна, только чтобы стянуть с себя майку. Отбросить куда-то в сторону. Посмотреть так, словно испытывает бёнову выдержку на прочность, и повторить вопрос:

— Нормально?

— Очень, — голос подводит, срываясь к непривычно-хриплому. У Чанёля красивое тело. Сильное. Кожу альфы хочется потрогать пальцами. Или языком. А ещё — расставить ноги пошире, просто чтобы обхватить чужие бёдра крепче. Его руки тем временем подбираются к краю бёновой одежды. Альфа выгибает бровь, спрашивая. И Бэкхён, прислушавшись к себе, кивает снова. Так будет даже лучше. Так можно будет касаться безо всяких преград. Он поднимает руки, позволяя снять с себя футболку, пока сердце бьётся аномально-быстро. Бэкхён дышит поверхностно. Часто. Начиная дрожать, как только ладони альфы ведут по голому животу.

— А так? — спрашивает Чанёль тягуче. Медленно. Совсем как движения, которыми он вычерчивает на рёбрах омеги узоры. Тот кивает — уже немного судорожно — и пытается сосредоточиться на том, сколько приятных ощущений посылают кончики чужих пальцев. Только на этом. Однако ощущения превращаются в хватку прямо на бёдрах. А затем Бэкхён оказывается внизу. На простынях. С альфой сверху. Этого достаточно, чтобы омегу начало полноценно трясти. Но Чанёль обхватывает его губы своими, оттягивает, ведёт языком — и это всё ещё приятно. Бэкхён скрещивает руки и ноги у него за спиной. Поджимает пальцы, пытаясь понять, хочет он дальше или уже пора мотать головой. Хотя Чанёль сейчас в любом случае не доберётся до шнуровки штанов. Бэкхён слишком плотно в него вжимается. Цепляется, как за спасательный круг. Потому что паника в груди — всё отчётливей.

— Так?.. — тянет альфа, спускаясь ладонями к пояснице.

Омега почему-то не подумал о том, что за край одежды можно просто залезть, и снимать её не обязательно. Можно просто сжать ягодицы ладонями, несильно, но… Но чужие пальцы скользят по смазке, Чанёль выдыхает на грани рычания, а омегу совершенно беспощадно бросает в жар. Он плохо понимает, какой. То ли стыда, то ли голода, и он в любом случае пугается.

— Х-хв… — слово «хватит» — слишком сложное, чтобы выговорить, когда тело парализует. Однако Чанёль слышит. Возвращает руки обратно. Хотя они уже и там — тревожащие не то, что следует. А всё то, что хотелось оставить в прошлом. И Бэкхён хочет продолжать. Не прерывать поцелуев. Не отрываться от альфы. Вот только страхи душат, в груди сжимает и слёзы подступают к глазам. Он всхлипывает, пытаясь остаться в настоящем, но прикосновения тянут в прошлое. Чужое тело над собой ощущается клеткой.

Омега больше не цепляется.

Чанёль мажет губами по его шее.

Бэкхён на рефлексах старается свести ноги вместе.

Всхлипывает.

Альфа останавливается в ту же секунду. Выпрямляет руки, поднимаясь над омегой чуть выше. Стягивает подушку рядом с ним в кулаки и опускает голову.

— Да не плачь же, — он перекатывается на кровать. Натягивает Бэкхёну одеяло до самого подбородка: — Вот мы и узнали… порог. И будем с этим что-то делать. Если хочешь, конечно. Ты же… хочешь?

Бэкхён накрывает лицо руками. Растирает щёки, пытаясь отвлечься от трясучки в теле.

— Наверное, — отвечает он, жмурясь.

Омега врёт. И врёт сильно. Не «наверное», а «да, прошу, пожалуйста». Только этого он никогда не скажет.

Чанёль ещё раз целует в лоб. Садится на кровати, одевается, и сама ситуация непривычна до нервозности в самых кончиках пальцев. Затем альфа ему протягивает футболку. Бэкхён тормозит, потому что оставаться перед ним полуголым уже резко как-то не так. И приступ эмоций ещё не сошёл. И следующий всхлип звучит куда громче предыдущего.

— Бэкхён, — зовёт альфа с тоской. — Не бойся. Пожалуйста. Я… я таким ублюдком себя чувствую, когда ты плачешь. Я ведь… Я… очень…

В воздухе повисает предчувствие чего-то ужасно важного. Пугающего не меньше, чем ладони на себе минуту назад. Омега садится на кровати, надеясь как-нибудь резко перевести тему, однако тут же оказывается в объятиях. Прижатый к груди. А Чанёль над ухом шепчет ласково:

— Я очень тебя люблю. В человеческом смысле, — в речи появляется торопливость и сбивчивость. — Это… Это сложно объяснить, но… Из-за инстинктов такого точно не бывает. Я же даже когда просто на тебя смотрю, мне в сердце словно гвозди вбивают. Если ты плачешь. А я не могу не смотреть. Ты такой… красивый, и… талантливый, и… Я тебя не заслуживаю. Совсем. Но я люблю. Ты… Тебе, наверное, стоит знать. Хотя, кажется… момент не самый удачный, да? Боже, как всегда. Прости. Не плачь.

Чанёль замолкает, оставляя Бэкхёна с сумбуром, зашкалившим в крови.

Как вообще на такое реагировать? Тем более — когда признание с бухты-барахты, и омега совсем неподготовлен?

Он знает только, что теплоты в объятиях хватило бы на пару ледников. Для него одного такого много. В груди разрастается что-то столь же тёплое, искрящееся, распирающее клетки, но как это квалифицировать — тяжело сказать. Разобраться слишком сложно. Выбрать из смеси чувств нечто конкретное, дать ему название и быть столь же уверенным, как альфа.

Тот ждёт ещё несколько секунд. Тяжёлых секунд. Молчащих. И говорит, обнимая теснее:

— Если тебе нечего ответить, то… — его голос прерывается так, словно альфа сдерживает что-то, подозрительно похожее не всхлип, — то просто не отвечай. Хорошо? Не отвечай. Только не отталкивай.

Бэкхён и вправду не может ответить. Но он может обнять. Руками, с которых ещё не сошли остатки дрожи. Потому что это, наверное, больно. Признаться в любви и не услышать ничего после.

Чанёль его любит.

Омега плохо в себе разбирается. Но ему он верит. Альфа баюкает его в своих руках, силясь успокоить, и Бэкхёну действительно жаль за своё молчание. Хотя исправить его вряд ли уже получится.

Вечером в дверь комнаты, впервые в бёновой жизни, стучат. Он переглядывается с Чанёлем, с которым только что смотрел какую-то тупенькую дораму, и поднимается с кровати. Открывает дверь. За ней — ещё более неожиданно — обнаруживается Чондэ. Который кидает нервный взгляд на альфу. И протягивает Бэкхёну несколько конвертов. Цветных, с наклеечками и бантиками:

— Ко мне сегодня подошли четыре девушки, которые говорили, что моя… То есть твоя песня им жизни спасла, и всякое такое. Это от них. Думаю, что принадлежит тоже тебе.

Бэкхён принимает бумагу. Ему от своей песни в итоге осталось три строчки ровно. Он старался о ней больше и не думать. Выговорился — и ладно. А теперь выговаривает «спасибо». Сталкиваясь с очередным новым чувством. Благодарность, нужность, взаимосвязь.

«Спасла жизнь» — звучит более чем серьёзно.

А ещё есть письма.

Чондэ кивает неловко и разворачивается. Омега сжимает конверты (кажется, ещё и надушенные), и ещё почти минуту не решается открыть. В итоге сзади подходит Чанёль, забирает конверты и отдаёт Бэкхёну один, верхний. Тёмно-розовый. Как бы подталкивая к тому, чтобы начать.

Бэкхён распечатывает, стараясь не порвать.

В конкретно эти секунды ему кажется, что оно того стоило.

После строк благодарностей, каллиграфически выписанных, с кучей сердечек и новых наклеечек, он даже надеется остаться. На сцене. С какой бы ненавистью с неё ни сталкивали.

Когда то, что шло прямо из души, после залилось в другую душу, изменило там что-то, спасло, а в конце концов вернулось обратно конвертом — это стоило вообще всего.