Borders

P.S.:Пожалуйста не обрящяйте внимание на знак 18+.

Номинация добавляет в жизнь немного безумия.

Чунмён постоянно сидит перед компьютером — создаёт аккаунты со временных почт и голосует. А когда устаёт — переходит в фан-сообщества, притворяясь девочкой по имени Юра, и подбадривает остальных фанаток. Агитируя голосовать. С неплохими, кстати, результатами. Агентство тем временем договаривается о куче всего (в лице истеричных менеджеров), планирует выступление и распределяет гонорары (по идее, Бэкхён наконец получит свои первые проценты), а дизайнеры в спешном порядке проектируют фан-стафф. Чанёля целыми днями мучает хореограф. Омега в одиночку старается не выходить из комнаты. Зная, что одногруппники знают, и думая постоянно о том, что же они думают, болтать с ними довольно сложно. Выискивать в интернете всё новые и новые мнения о себе — гораздо интереснее. К негативным омега уже привык — они даже почти не ранят — но вот положительные перечитывает по нескольку раз подряд. Хотя их, скорее, стоило бы называть нейтральными. Вроде рассуждений о том, как их стоит классифицировать, уместно ли лепить смайлик-радужный-флаг или альфа плюс омега в любом случае не что-то из сферы гомоотношений. Зато какая-то иностранка на кривом корейском обзывает Чанёля педофилом, потому что в её стране возраст согласия — шестнадцать, а слишком юный Бэкхён — однозначно жертва.

В Корее, к счастью, тринадцать, и хотя бы это слово к альфе не цепляется.

Зато весь спектр ругательств среди не-фанатской среды липнет к ним обоим. Но фраза «я б заплатила за их порно» всё равно собирает почти четыре тысячи лайков. И это немного пугает, на самом деле. Когда всю тему отношений сводят к тому, как омегу трахают. Заставляет передёрнуть плечами и закрыть вкладку.

Больше пугают только угрозы. Они и раньше были, но сейчас — раз в пять агрессивней. Подлить клея в коктейль, или подстрелить «как бешеных собак», или подстроить аварию на дороге.

Чанёль уверяет — запах клея он почует, оружие в стране запрещено, и никто не может ненавидеть их так сильно, чтобы становиться камикадзе на автомобиле.

Звучит разумно. Хотя тревога никуда не девается. Её удобно гасить в чужих объятиях, или отвлекаться на что-то, но в итоге она всё равно подгрызает самообладание. Если об угрозах вспоминать.

Бэкхён старается не вспоминать вообще ни о чём страшном.

Альфа задаётся целью показать ему вещи, которые он пропустил в детстве и пропускает сейчас. Компьютерные игры, кинотеатры (самые поздние сеансы и в масках) и туча разных видов еды. Её доставка становится ежевечерним развлечением. Если точнее — лица доставщиков, когда Чанёль открывает дверь. В играх он чаще всего поддаётся, а на ночные прогулки из общежития приходится выкрадываться — менеджер, ночующий в зале, запрещает лишний раз выходить.

Но им же вряд ли что-то сделают. Даже если поймают. Уж точно не перед премией (которая заменяет подготовку к гипотетическому камбэку).

Бэкхёну нравится. Когда они с альфой рубятся на джойстиках, и своё поражение можно предотвратить, поцеловав Чанёля в щеку. Тот отвлекается, тормозит на пару секунд, а Бэкхён тем временем побеждает его виртуальную версию. Альфа возмущается для виду. Но в итоге — тянет к себе, на колени, и джойстик из бёновых рук выпадает. Поцелуи доводят до того, что скоро он уже расстёгивает рубашку у альфы на груди, притираясь к его бёдрам и чувствуя, как возбуждение накаляет нервы. Он постоянно пытается зайти дальше, чем может. Голод и нетерпение толкают к самому краю. На котором уже вплотную, горячо, мокро и почти без одежды. Но в какой-то момент омегу неизменно перетряхивает страхами, а дальше он только трясётся всё сильнее.

Бэкхён ненавидит те моменты, в которые начинает плакать. Тело сводит предчувствием боли, а касания начинают душить. И Чанёль, мгновением раньше выцеловывавший дорожку у него по груди, прекращает. Так резко, словно услышал не всхлип, а выстрел.

Омега ни через неделю, ни через полторы так и не решается снять джинсы. Если альфа кладёт ладони на ремень, то Бэкхён в эти ладони вцепляется и поднимает куда-нибудь выше. Хныча при этом от того, насколько сильно от одежды хочется избавиться. И от напряжения внизу — тоже избавиться. Хочется вообще всего. Только не получается набраться смелости. Для того, чтобы Чанёлю довериться. Целиком, полностью и бесповоротно.

Бэкхён подозревает, что когда-нибудь это всё же произойдёт.

Бэкхён силится этот момент приблизить.

В итоге, уже когда альфа оборачивает его дрожащие плечи одеялом, пытается подсчитать, сколько осталось до следующей течки. Получается слишком долго, чтобы не сойти с ума за все эти месяцы. Хотя течка уже кажется идеальным вариантом. Потерять голову и шагнуть наконец с небоскрёба.

Чанёль больше не заикается о любви. Впрочем, ему и не нужно — спасибо взглядам, касаниям, тону голоса и прочему, что окружает омегу со всех сторон и любовью просто переполнено. Она позволяет верить — альфа не навредит. В этом убеждает и то, с каким волнением он его успокаивает, и то, сколько вины видно в глазах.

Бэкхёну даже немного совестно за то, что он заставляет альфу мучаться. Тот ведь тоже заводится с полоборота. Довольно часто, потому что омега лезет при любом удобном случае, и сильно, до рычания сквозь выдохи. У Бэкхёна от него мороз по коже. Колючий. Заставляющий ещё активней ёрзать.

К сожалению, удобных поводов скоро становится меньше.

Всю группу собирают. Демонстрируют схему сцены, рассказывают о декорациях и о том, что они посреди нарисованного леса будут делать. Сначала — лес страшный, тёмный, и полторы минуты волки читают отрывок из своего дебюта. Потом всё светлеет, выходят остальные, и идёт уже полная версия общей песни. С танцевальной вставочкой, при словах о которой у Исина с Чонином в равной мере загораются глаза. А затем начинаются тренировки. Всё те же, бесконечно повторяющиеся. До полного изнеможения.

На несколько вечеров поцелуи ограничиваются только чем-то усталым, лёгким и бесконечно тёплым, в объятиях перед коротким сном. До тех пор, пока не объявляют вылет в Гонконг. И омега понимает, что всё действительно серьёзно. Одно дело — распеваться в знакомом тренировочном зале. Другое — ворочаться, не в силах заснуть из-за волнения. Хотя до самого выступления остаётся больше недели.

Чанёль, которому на самом краю кровати вечно не хватает места, прижимает его руки к бокам и просит успокоиться.

Бэкхён кивает, и он честно пытается, но елозить снова начинает всего через пару минут.

Альфа вздыхает страдальчески.

Такое поведение никогда не заканчивается ничем хорошим. По крайней мере, ничем приличным. Тем более — когда омеге жизненно необходимо уйти от реальности. Конкретно сейчас он даже не собирается ломать барьеры или заходить дальше обычного. Конкретно сейчас он просто поворачивается к Чанёлю и ластится под его руки. Выдыхает рвано, потому что альфа в ласке не отказывает никогда, на ласку он щедрый сверх всякой меры, и от его шёпота, поглаживаний и поцелуев просто беспощадно хорошо. Бэкхён очень быстро теряет всякое сознание происходящего. Вокруг — темно, так что его пылающих щёк не видно. Даже когда альфа лезет под футболку, вжимает в кровать, а тело омеги превращается в сочетание из чувствительных зон и тихих стонов. Он податливый, как растопленный воск. Чанёль знает, где пригладить, где сжать и как обхватить, чтобы вылепить из него другую версию Бэкхёна. Ту, которая позволяет стянуть с себя лишнюю ткань. Прижимается каждой клеточкой и растворяется в ощущениях.

Всё было бы совсем замечательно, если бы не было мало. Если бы нервозность не прорывалась наружу слишком торопливыми движениями, и эта торопливость не выливалась бы в откровенный голод. Тот заставляет наплевать на дыхание, чтобы целовать глубже, и вжиматься в альфу, раздвинув ноги. Скуля просяще. Бэкхён не может сдерживать ни одну из своих реакций, а реакция на Чанёля — именно такая. На то, как он толкается языком и бёдрами. Как переплетает пальцы, пригвождая к подушкам. Омега подаётся навстречу, вытягиваясь под ним и вдыхая раскалённый воздух. Только где-то на задворках сознания понимает — сейчас всё равно ничего не произойдёт. Чтобы произошло, нужно это решить. Определить, что да, сегодня, сейчас Бэкхён точно всё позволит, в идеале — ещё и сказать об этом вслух, и тогда уже в принятом решении идти до конца. Иначе неопределённость повисает в воздухе. Нечто загнанное и переломанное, не дающее верить, так и не отпускает. Но омега надеется на простой вариант. Надеется, что всё произойдёт как-нибудь само. И обнимает ещё теснее, кожа к коже, наслаждаясь тем, как мешаются их с Чанёлем запахи. Скулит жалобней от невозможности снять напряжение. Но скулёж прерывается сбитым дыханием. Потому что альфа вдруг приподнимается над кроватью. Пустота прямо над собой — отравляет. Бэкхён тянется выше, однако сбитое дыхание превращается в судорожное. Из-за того, как Чанёль прижимает к простыням, а рукой держит за плечо. Фиксирует в позе, которая неудобна вообще ни для чего. Хотя всё равно пугает.

Спустя пару секунд омега понимает, что ошибся. Поза — очень даже удобная. Для того, чтобы залезть к нему в трусы, обжигая каждым касанием. Сжать, заставив закусить губу. И задвигаться. Удовольствие обжигает ещё сильнее, и Бэкхён мычит протестующе. Выгибаясь при этом дугой. Чанёль в ответ только целует, быстрее скользя по его члену ладонью, так, что мычание превращается в стон. Вымученный и умоляющий. Омеге в жизни не было настолько стыдно, но ещё ему в жизни не было настолько хорошо. Он инстинктивно подаётся вверх, а в следующую секунду уже сгорает от смущения. От жара, который наполняет тело, и от стонов, которые копятся в глотке. Пока губами с языком занимается Чанёль. А затем вдруг замедляется, абсолютно безжалостно, и шепчет хрипло:

— Если хочешь, чтобы я прекратил… просто скажи мне остановиться.

И ничего не делает.

Ничего.

Клетки тела от возбуждения уже готовы взорваться. Оно перебивает даже стыд. Бэкхён не может ни черта с этим сделать. Сам — не может. А оставаться в подобном состоянии ещё хоть несколько секунд — совершенно невыносимо. Он перестаёт упираться в чужие плечи, хотя до этого пытался отнять их от себя. Надеясь, что этого хватит для трактовки согласия. Однако Чанёль продолжает только смотреть внимательно, с чертовски раздражающим прищуром, который прямо-таки кричит: что творится с омегой, альфа отлично понимает. Но хочет, чтобы он попросил.

Бэкхён задыхается от смущения, когда пытается выговорить «пожалуйста».

К счастью, Чанёлю хватает и нескольких первых звуков. После них он парой движений заставляет омегу выгнуться. Выскулить ещё одно «п-пож-жал-уйста», потому что Бэкхёну нужно теснее, быстрее и чтобы тело не потряхивало каждую секунду. Он цепляется за простыни, сжимая их до побелевших костяшек, а вскоре — начинает хныкать. Хотя Чанёль обращается с ним именно так, как надо. Просто Бэкхён не привык к удовольствию. Не знает, как с ним справляться. Оно слишком плотное, слишком яркое, и энергия в теле заставляет захлёбываться каждым моментом. Жмуриться. До боли кусать губы. А смазка, пропитывающая штаны, слишком откровенно говорит о том, чего ещё омега хочет. Он пытается всё это отпустить. И в итоге наконец забывается в поцелуях. Чанёль подводит его к самой грани, держит там невыносимо долго, а когда позволяет обмякнуть — Бэкхён даже дышит с проблемами. Глубоко. Раз в пять чаще обычного. Воздух словно не усваивается лёгкими.

Чанёль целует в лоб, чертовски вовремя шепча, что всё в порядке. Стеснение накатывает парализующей волной. А наслаждение, добегающее до кончиков пальцев, выстилает широкую дорогу перед тем, что всё ещё пугает. Очень. Альфа же усмехается как-то умилённо:

— Надеюсь, теперь ты мне дашь поспать?

Бэкхён порывается закрыть лицо руками, но запястья перехватывают:

— Честно, я обожаю смотреть на то, как ты краснеешь, — улыбается уже по-доброму Чанёль. Однако прищур у глаз никуда не девается: — Хотя то, как стонешь, мне нравится больше.

Бэкхён просто смотрит в потолок. Сжав плечи и пытаясь не шевелиться. Ни единым движением. Иначе смазка слепляется-разлепляется с неумолимо громким звуком. С головой выдавая те, пугающие желания. Чанёль тем временем обнимает, прижимаясь губами к плечу.

Кажется, ничего страшного и вправду не произошло.

Омега повторяет себе это до тех пор, пока не засыпает, покрытый испариной.

Отсутствие нормального сна ночью оборачивается жёстким опозданием утром. Будильник не будит никого. За полчаса до выезда сквозь дверь кричит Чунмён, но Бэкхёну он слышится назойливой мухой. Зато мат человека — когда тот заходит в комнату и видит полуголых волков в обнимочку — омегу наконец-то будит. Распахнув глаза, он видит отворачивающегося Чунмёна. Который никак не может быть уверен в том, что под одеялом они не голые. А предполагает явно худшее.

— Одевайтесь и валите вниз! — приказывает он, повернувшись к двери. Заминается, словно планирует сказать ещё что-то по поводу наготы, однако не говорит. Бэкхён за это благодарен. Фоново. По большей части, разум сейчас занят вспоминанием прошлой ночи. Всех подробностей. И на Чанёля теперь неловко смотреть. Почти до паники. Которую он гасит поцелуем в самый кончик носа.

И Бэкхён уже хочет повторения. Вот прямо сейчас. Когда Чанёль ещё не успел одеться полностью, а запах в комнате почти такой же концентрированный, как несколько часов назад. Но приходится собираться на вылет.

Хорошо, что хотя бы чемоданы они собрали вчера.

Омега едва ли не силой отвоёвывает себе свой, так как альфа рвётся потащить оба. И фразы в стиле «я вообще-то не безрукий» его не переубеждают. Об этой конкретной фразе Бэкхён вообще жалеет, потому что на неё Чанёль отзывается ухмыляющимся «но ведь мои руки тебе тоже нравятся». Дар речи теряется, лицо снова вспыхивает, и омега уже на грани обещаний никогда больше чужим рукам не поддаваться, когда альфа наконец возвращает чемодан. Лёгкий — вещей у омеги почти нет. Ему и сам чемодан подарил Чанёль.

По пути до аэропорта Бэкхён предпочитает молчать, сжимать в руках билеты и не поднимать лишний раз взгляда. При входе в огромное здание голову и вовсе хочется опустить так низко, как только возможно. Тут люди. Много людей. Точно больше, чем должно быть в обычное время. И у части них есть фотоаппараты. От которых хотелось бы спрятаться. Бэкхён заставляет себя поднять подбородок, но к альфе всё равно жмётся. Почти неосознанно. Тот обнимает его за плечи, направляя к рамкам металлоискателя, и звуков от затворов резко становится больше. Чанёль оглядывается по сторонам с самым нахальным видом. А затем — наклоняется к бёнову уху (частота затворов возрастает раза в два) и шепчет:

— Как думаешь, если бы мы поцеловались, сколько камер тут сломалось бы?

Бэкхён бьёт его в грудь с нервным смешком:

— Если попытаешься проверить, то я толкну тебя прямо в них, — кивает он на стену фанаток. Учитывая их количество, угроза получается весомой. Идти и так приходится по узкому коридору, который фанатки каким-то чудом держат почти что ровным. Слепляясь в толпу прямо перед ними и размыкаясь за спинами. Перебегая с места на место. Для лучшего кадра, судя по всему.

Омега ниже надвигает козырёк от кепки.

Должно быть, поэтому не обращает внимания на повышенный гул слева. И в самую последнюю секунду замечает какую-то девушку в маске. С неадекватно искривлённым лицом. И чём-то тёмным в руках. Маленьким. Омега не успевает понять, чем, как в нос бьёт резким запахом. А о плечо бьётся то самое, тёмное. Запах режет лёгкие, в аэропорту поднимается визг, а по рукаву шипит что-то жгучее. Бэкхён этого ещё не чувствует, но уже пытается стянуть с себя куртку. На которой за считанные секунды расползаются дырки. Чанёль помогает сдёрнуть одежду. Кидает её на пол и хватает бёнову руку. На ней жжёт только у локтя, однако жжёт настолько сильно, что на глазах выступают слёзы. Девушка тем временем пытается смыться, начинается толкучка, и всякая иллюзия порядка разрушается. Хаос вокруг пугает не меньше, чем боль на коже. Кто-то толкает в плечо, кто-то — в бок, и Бэкхён обхватывает альфу, чтобы не запаниковать. Тот прижимает к себе. Расталкивает толпу, следуя на крики менеджеров. Омега пытается детализировать произошедшее только что, и картинка выходит неутешительная. Та девушка к ним подбежала. Замахнулась — и целила в лицо — однако её, кажется, другая девушка ударила по руке. Маленькое и чёрное было бутыльком. Открытым. С кислотой, судя по выжигающей взвеси в воздухе.

Подобные угрозы Бэкхён тоже видел. И теперь разом воспринимает их все всерьёз. Вообще все. Начиная плакать не только от боли и страха, но и от обиды. Впервые за долгое время чувствуя себя прежним, запуганным и беспомощным. В него плеснули кислотой. Плеснул кто-то, совершенно ему незнакомый. Кажется, это всё та же незнакомка вопит сзади, что и ему, и Чанёлю лучше сдохнуть. А может, и другой человек. Их же много. Бэкхён — один.

Вернее, с Чанёлем.

Они наконец добираются до зоны, свободной от всех посторонних людей. Одногруппники тут же сталпливаются вокруг, и Бэкхён раз десять повторяет, что в порядке. Хотя то, как прожигает руку, никак не подходит под это понятие. Чондэ протягивает пачку салфеток, но альфа орёт, что салфетками нельзя, и выхватывает у Чонина бутылку с водой. Льёт на побелевшую кожу, и жжение утихает. Немного. Ухён тем временем зовёт вперёд, потому что время не ждёт, а медики будут и в самолёте. Кажется, ему было бы жаль потерять билеты. Бэкхён сжимает губы, потому что вода кончается, а боль возвращается с новой силой.

Небольшой химический ожог. Серная кислота. Девушку поймали, и агентство, как может, раскручивает историю. Сливает фотографии Бэкхёна в окружении медиков, выпускает пару заявлений и заставляет Чунмёна записать целый ролик о том, что он «не лучшим образом относится к волкам» (Ухён, стоящий за кадром, заставляет сказать), но такие поступки он «осуждает» (хотя, судя по лицу, Чунмён бы на кадр с большей охотой сматерился).

Побелевшие участки кожи постепенно становятся светло-коричневыми. Но медсестра заверяет, что всё должно зажить. С бёновой регенерацией — тем более. Двигать рукой немного больно. Жаль только, что куртку — ту самую, подарок альфы — приходится выкинуть.

В аэропорту Гонконга людей не меньше, чем в сеульском. На этот раз толпа с первого шага вселяет страх. Однако улететь обратно никто бы не позволил. Да Бэкхён бы и не стал — спасибо сцене в мыслях. К которой он идёт сквозь всех этих людей.

Чанёль не успокаивается ни во время перелёта, ни после, ни на пути в отель. Агрессия в нём клокочет, от омеги он не отходит ни на шаг, а все остальные подходить к нему побаиваются. Бэкхён их понимает. Тяжесть во взгляде альфы любого прибьёт к земле. Но самому омеге приятно осознавать, как много места он занимает в чужой жизни. Какой важностью для Чанёля обладает. К тому же… Когда альфа бережно держит за руку, и при этом выглядит чертовски опасным — это снова возбуждает. Особенно после известия о том, что им выделили один номер на двоих. Маленький, но отдельный.

Бэкхён не знает, кто именно заказывал номера. Если это был Ухён, то ему за это хочется врезать. И любому другому — тоже. Потому что в их с альфой комнате — одна большая кровать. Какая-то очень намекающая.

Омега, уставший от перелёта и аэропортов, сходу на неё падает. Сгребает подушки в кучу и утыкается носом в свежие простыни. Ожидает, что Чанёль приземлится рядом, однако тот вдруг начинает ползать около кровати. Отворачивать матрас, заглядывать под крышку стола, потом — осматривать потолок. Бэкхён приподнимается на локтях. Наблюдает за ним. Спрашивает спустя пару минут:

— Что ты делаешь?

— Не подумай, что я параноик, — заявляет альфа, заглядывая за шторку, — но я ищу камеры.

— Серьёзно?

— Надеюсь, что нет, — пожимает плечами Чанёль. — Но мне почему-то кажется, что менеджеры тоже не отказались бы увидеть порно в нашем исполнении. Или продать кому-нибудь.

Бэкхён не уверен, на что ответить в первую очередь. В итоге тянет, прищурившись:

— А мы собираемся… поучаствовать в порно?

Чанёль спрашивает в тон ему:

— А тебе так не кажется?

Кажется.

И лучший случай это признать вряд ли подвернётся.

И альфа смотрит, выжидая ответа.

И от этого явно зависит то, насколько далеко всё зайдёт сегодня ночью.

Бэкхён прикрывает веки, разрываясь между голодом и страхом, возбуждением и смущением, но он и сам знает, что ещё дольше вряд ли выдержит. Кивает, не открывая глаз. А спустя секунду — чувствует чужую ладонь на волосах. Альфа их взъерошивает, советуя расслабиться, хотя у него самого голос ощутимо проседает. Особенно — когда Чанёль наклоняется к самому уху:

— Тебе будет хорошо, — обещает он, ведя пальцами от гортани к метке, — обещаю.

Альфа склоняется ещё ниже, чтобы метку поцеловать, однако губы останавливаются в миллиметре от горячей кожи. Бэкхён уже сам тянется навстречу, не уверенный, что всё не начнётся прямо сейчас, однако Чанёль кладёт руки ему на грудь и давит обратно. А затем вдруг шипит «твари» и кидается к изголовью кровати.

Объектив, вмонтированный в узор, омеге казался просто чёрным камешком. Только когда альфа отодвигает мебель от стены и выковыривает оттуда камеру, в подлость агентства приходится поверить.

Чанёль обращается к ним через найденный объектив. Буквально — «если вы и от моего члена фанатеете, то могу его вам по глотку засадить». Бэкхён старается не ржать слишком тупо на заднем плане. И он бы присоединился к альфе, изливающего на менеджеров злость (у омеги её тоже немало), но он так не умеет. Чанёль тем временем сосредоточенно разбивает камеру ботинком. А Бэкхён находит ещё четыре — на каждой из ножек. Они выглядывают едва-едва, крайне скромно, однако охват ракурсов был бы неплохой.

На том моменте, когда Чанёль уничтожает третью камеру, в номер залетает Ухён. И первое, что он делает — это, неожиданно для омеги, пытается влепить альфе пощёчину. Визжа о необходимости воспитания, повиновения, и кто ты вообще такой, чтобы так обращаться к старшим.

Чанёль, влёгкую перехвативший обе его руки, выгибает бровь.

Называет обнаглевшим ублюдком.

Выталкивает за дверь.

Закрывает замок, и сразу затем, прислонившись к двери, спрашивает:

— Ты всё ещё уверен, что хочешь с ними работать?

Бэкхён откидывает голову на подушки.

— Я никогда не был уверен.

— Так может, уйдём? — Чанёль подходит ближе. — Если ты хочешь петь, то музыку можно делать и безо всяких агентств. Самим записывать, выкладывать, и это… Это было бы намного честнее. С известностью сейчас тоже проблем не будет. Из-за неё сейчас как раз проблемы. Ты же понимаешь, что ненависти будет только больше? Тебя уже сегодня чуть не изуродовали. В следующий раз вообще могут убить! Я уже предостаточно за тебя боялся. Бэкхён, я так дальше не смогу. Я с ума сходить буду каждый раз, когда к тебе кто-то приблизится, — он берёт омегу за руку и сжимает, пытаясь убедить: — И ты будешь. Я же видел страх. Такое будущее — оно ничем хорошим не закончится. Давай лучше разорвём контракты и свалим. В резервацию. Пока всё не уляжется более-менее. Выступим на этой премии и свалим. Я… Я бы тоже хотел выступать дальше, но круче премии уже ничего не будет. Директор сам нас выкинет, как только подвернётся случай.

Омега согласен, хотя сердце щемит. Признавать, что масса стараний обернулась кислотой — больно. Но чем позже Бэкхён признал ошибочность всего происходящего, тем хуже было бы. Он заставляет себя признать. Только на одно обращает внимание:

— У меня нет столько денег, чтобы выплатить неустойку по контракту, — произносит он, перечёркивая все построения альфы. — И у тебя нет. Так что тут и говорить не о чем.

— Не совсем так, — отрицает альфа, качая головой. — Мне они и не нужны. Мы с мамой когда подписывали, она оттуда все эти монстровидные цифры убрала. Они меня так хотели к себе, что даже согласились почти сразу. А у тебя… Тебе же четырнадцать было, когда ты подписывал?

Омега кивает, не вполне понимая, к чему Чанёль ведёт.

— Значит, подписывать должен был не ты, а твой отец, — продолжает тот, довольный его кивком. — Но, мне кажется, его там не было. Верно же?

— Я подделал подпись, а Чонун покрыл, — поясняет Бэкхён. — Ты хочешь доказать, что контракт недействителен? Но они тебе кучу свидетелей найдут, которые в подробностях расскажут, что мой отец всё на свете подписал.

— Не найдут, — осторожно возражает альфа. — Я… Как бы сказать… Это вообще не то, что я хотел бы говорить, и не то чтобы мне было жаль, но я пойму, если ты сейчас меня ударишь или выгонишь, и… Господи. Помнишь, когда я ударил твоего отца?

— Помню, — отзывается омега, настораживаясь.

— Я же не один раз его ударил, — извиняющимся тоном поясняет Чанёль. — Он потерял сознание, ну и… Для меня тогда важнее было тебя вытащить. Но я приходил туда ещё раз, когда ты сбежал, и я подумал, ну, мало ли, вдруг ты к нему вернулся.

Почему-то даже по прошествии стольких месяцев кажется важным возразить:

— Я бы к нему ни за что не вер…

— Я понимаю, — перебивает Чанёль, нервничая всё больше. — Понимаю. Я слышал, что он хотел с тобой сделать, но я тогда вообще все места, хоть как-то с тобой связанные, обходил. И… Послушай, это бы и без меня произошло, рано или поздно, и, скорее всего, рано, но…

— Да что произошло? — не выдерживает Бэкхён. Подозревая, в принципе. И нуждаясь в том, чтобы услышать.

Альфа вдыхает глубоко.

— У него был тромб в каком-то там сосуде. Из-за моего удара он оторвался. Поплыл по кровеносной системе. Закупорил одну из артерий, которые питали его мозг. И… Ишемический инсульт — это мгновенная смерть. Он, скорее всего, даже не пришёл в сознание. Это сейчас глупо прозвучит, но… Прости? Правда, я не хотел до такого доводить, я… Я просто пытался тебя уберечь. От него, потому что... Ну ты же действительно помнишь.

Бэкхён чувствует, как в груди отпускает. Как страх, застарелый, давно уже ставший частью него самого, просто… испаряется.

Отец умер.

Валяясь на полу и не приходя в сознание.

Сразу после того, как пытался толкнуть Бэкхёна под какого-то из своих приятелей.

Место страха занимает лёгкость. Распирает изнутри, заставляя рассмеяться. Негромко, но радостно, искренне, и Чанёль рядом выдыхает облегчённо:

— Так всё нормально?

— Не извиняйся, — улыбается Бэкхён. — Я бы и спасибо тебе сказал, но это уже как-то совсем по-скотски.

— Нет, — морщится Чанёль. — По-скотски — это обращаться с тобой так, как делал он. Честно, я как вспомню, у меня до сих пор руки в кулаки сжимаются. А когда я думаю о том, что ты с ним жил кучу лет, и жил совсем один, я… Я должен был быть рядом. Или хотя бы понять, почему ты настолько меня боишься. Защитить тебя, а не… Я же в твоих глазах, наверное, был даже хуже него, да? Слушай, ты даже представить не можешь, насколько мне жаль, правда…

Бэкхён трёт виски, силясь не допустить до глаз слёзы.

— Не надо, — просит он, прерывая извинения.

— В смысле? — переспрашивает Чанёль. Смотрит непонимающе.

— Не надо про прошлое, — объясняет омега, сдерживая дрожь в голосе. — Пожалуйста. Я очень хочу его забыть. Отца. Он… Не думаю, что он заслуживает того, чтобы его помнили. И ты… Тогда… Да, я тебя боялся даже хуже, наверное, потому что… Такой огромный. Взрослый. Пристаёшь ко мне. Отец твой запах сразу учуял, и начал подозревать, и он меня за альфу в фарш бы превратил. А я думал, что… что ты обязательно сделаешь мне больно, что по-другому просто не бывает, и ты же так и сделал, и… Господи, правда, давай не будем. Сейчас же всё по-другому.

— По-другому, — повторяет альфа, опустив голову. — Спасибо.

Бэкхён поднимает брови в немом вопросе. Чанёль нервничает ещё сильнее. Краснеет даже. Совсем немного, но явление уникальное, и омега наслаждается моментом.

— Спасибо за то, что… сумел принять. Или почти сумел, — отвечает альфа, и в груди дрожит. — То есть, ты пытался, конечно, меня послать, но… Куда же мне деваться. Ладно, — вздыхает он. — В общем, на момент подписания контракта твой отец был уже мёртв, и доказать это легче лёгкого. Так что уйти должно быть просто. Согласен?

— После премии?

— После премии.

Омега кивает, переплетая с альфой пальцы. Выдыхает.

Следы от кислоты жгут нервы.

Чанёль перекапывает всю комнату в поисках камер. Не находит больше ни одной. Однако это не успокаивает ни его, ни, тем более, Бэкхёна, и под вечер они смываются из отеля. Маски до глаз и кепки до носа скорее вызывают подозрения, чем маскируют, но лучше так, чем очередь из фанаток с биноклями.

Бэкхён шагает по улице. Рука в руке с альфой. Тот поглаживает бёнову ладонь, а он не прекращает думать о том, что скоро произойдёт. Прокручивает варианты в голове. Предвкушает и паникует. Чанёля стоит попросить не останавливаться, даже если Бэкхён начнёт ломаться — переступить грань хотя бы сегодня действительно хочется — но альфа ведь всё равно остановится. Не сможет не, как только омега попросит или взглянет жалостливо. Это позволяет сохранять хрупкое спокойствие. Но ещё это немного мешает, потому что Бэкхёну нужно, чтобы его подтолкнули. Сам он боится с такой задачей не справиться.

Чанёль на ресепшене пытается преодолеть языковой барьер.

Омега за его спиной почти не дышит.

Альфа, уже поднимаясь по лестнице, снимает с него кепку. Замечает самоборьбу и предлагает:

— Если хочешь, то просто полежим рядом. Как обычно. Или вообще вернёмся.

Бэкхён мотает головой упрямо. Он вроде как решился. А решениям привык следовать со всем своим упорством.

Ключ-карта открывает номер, похожий на их прошлый. Чанёль проходит внутрь. Бэкхён тормозит на пороге и пялится на кровать. Вцепляется пальцами в собственные локти, боясь поднять взгляд. Тяжесть в груди с каждой секундой давит сильнее. Когда знаешь, что сегодня случится всё, это резко становится серьёзным. И начать целовать с прежней бездумностью уже не выходит. Даже шевелиться толком не получается. Омега замирает, пока на тело накатывает то жар, то холод. Альфа смотрит на него с расстояния в пару метров. Ещё раз говорит, что ничего не обязательно, стоит сказать, и они уйдут. Омега отрицает уже отчаянней. Продолжая цепенеть. Выговаривает лишь то, что бьётся в голове главным страхом:

— Только не делай мне больно, — он ещё не плачет, но голос уже дрожит. — Пожалуйста.

— Хорошо, — отвечает Чанёль обволакивающе-мягко. — Конечно. Не бойся, слышишь?

Омега кивает, пока мурашки разбегаются по телу. Потому что альфа подходит ближе. Аккуратно. Почти бесшумно. В комнате — полумрак, но волчье зрение позволяет разглядеть каждую эмоцию на чужом лице. Там обещание теплоты, и заботы, и нежности. Всего того, чего Бэкхён с детства не видел, но что ему жизненно было необходимо. Совсем как сейчас. Омега задирает трясущийся подбородок, а Чанёль обхватывает его лицо ладонями. Всё так же мягко. Терпеливо. Только взгляд у него — прожигающий, и омега жмурится, ощущая, как влажные пальцы гладят по скуле. Он абсолютно безоружен. Беспомощен. Почти что напуган, и сердце перетягягивает острыми лесками. Оно, разбухшее, стучит так быстро, будто надеется вырваться из грудной клетки. Из рук, скользящих по плечам.

— Бэкхён? — голос, глубокий и низкий, повышает градус волнения. Омега вдыхает чужой запах, надеясь, что он позволит потерять голову. — Тебе нечего бояться. Я буду осторожным. Поверь мне. Пожалуйста.

Бэкхён кивает судорожно и вслепую тычется куда-то вверх. Туда, где должно быть чужое лицо. И губами попадает прямо в губы. Горячие. Властные. Они сминают, подчиняя себе, и омега честно пытается довериться. У него по хребту царапается что-то, вынуждающее приникать к чужому телу. Альфа прижимает к груди. Меняет напор до нежного, и в сердце щемит, а по нервам идёт чистейший ток. Наслаждение мешается с тревогами. Обостряется. Омега чувствует себя тончайшей проволокой, которая вот-вот перегорит. А Чанёль добавляет ещё напряжения, когда ведёт по его бокам ладонями.

Ничего плохого не происходит. Ничего болезненного или неприятного. Альфа просто целует. Долго, раскрепощая, расстёгивая рубашку, и как только его ладони сжимают кожу, дыхание фатально сбивается. Будто ударом в солнечное сплетение.

Проволока перегорает.

Омега наконец перестаёт стоять фарфоровой статуэткой. Обнимает в ответ, цепляется, но дрожит и дышит через раз. Чанёль замечает. Обхватывает его подбородок пальцами, чтобы отстранить и сказать:

— Открой глаза, — и Бэкхён подчиняется, обмирая от осязаемо-жадного взгляда. — Смотри на меня. Хорошо? Только на меня. Ни о чём больше не думай.

Чанёль точно лучше знает, что делать. Омега не знает почти ничего. Просто слушается. Смотрит. В абсолютно чёрные глаза в считанных сантиметрах от своих. Чанёль снова его целует — аккуратно, едва чувствимо — и в сочетании с прямым взглядом это ощущается запредельно близко. Такая близость пугает даже больше жестокости. Особенно после жестокости. Здесь и сейчас происходит что-то гораздо большее, чем простая прелюдия. Глубокое. Значимое. Но Бэкхён честно пытается не думать. Он сосредотачивается на том, как горячо становится от чужого тела. Как распухают губы и кружится голова. Чанёль обхватывает его талию ладонями. Ведёт спиной вперёд. Омега не видит, куда, но он старается верить. Даже когда кровать ударяет в спину, альфа нависает сверху, и больше всего на свете хочется упереться ладонями в его грудь. Остановить. Из-за того, как разряды бегают по коже. Однако Бэкхён заставляет себя обхватить чужую шею и прижаться к губам. Чанёль тем временем вжимает в матрас, и разум привычно теряется. Омега упирается в кровать лопатками. Выгинаясь навстречу. Разводя ноги. Разряды тем временем пробираются под кожу и дальше, вглубь, пробуждая знакомый голод. Бэкхён снова начинает задыхаться. Однако целует, не в силах прекратить, и притирается сильнее. Спустя секунду альфу приходится отпустить — но только для того, чтобы тот снял рубашку с тела омеги. И со своего — тоже. Температура тела повышается критически. Равно как и воздуха.

Чанёль губами касается бёновой шеи. А руками — ремня. Бэкхён давит привычное уже побуждение остановить. Вместо этого — откидывает голову, позволяя истязать шею. Плавясь от искр, бегающих под кожей.

Альфа стягивает с него штаны, ведёт ладонями по ногам, и к тому времени, как он добирается до щиколоток, омега уже дрожит. Вцепившись в подушки. Тратя все свои силы на то, чтобы не закрыть глаза, а продолжать смотреть. Чанёль не разрывает зрительного контакта. Смотрит, ловя малейшую реакцию. Когда накрывает руками коленки. Бёдра. Спускается к резинке трусов, и Бэкхён всё-таки сжимает веки. Он возбуждён, и это стыдно. Кивать, разрешая полностью себя оголить — тоже стыдно. Но приятно. От мурашек по телу и жара, который возвращается, стоит альфе опять над омегой склониться. Накрыть собой. Бэкхён сейчас ни единого слова не смог бы выговорить — слишком много ощущений прессуют нервную систему — однако ему нужны прикосновения. Там, где Чанёль только что раздел. Омега скулит, подаваясь ему навстречу. Подсказывая. Тот подсказку слушает, суёт руку между их телами, и скоро скулёж переходит в стон. Громкий. Влажный. Просящий большего. А альфа шепчет с металлом приказа:

— Открой глаза, — и целует коротко. — Я хочу, чтобы ты на меня смотрел.

Не послушаться такого тона — невозможно. Не в то же самое время, когда его обладатель заставляет искусывать губы. Целуя контрастно-нежно. Но вырывая из омеги полный разочарования стон. Из-за того, что вдруг разжимает ладонь. Оставляет с жаром ниже пояса и тяжестью в венах.

Сам Чанёль — всё ещё в джинсах, и это как-то успокаивает. Позволяет не запаниковать, когда его пальцы скользят по смазке.

Альфа соврал, потому что Бэкхёну больно. Он не решается закрыть глаза, но очень хочет зажмуриться, или расцарапать Чанёлю спину, или выбраться из-под него, так как боль тянет по нервам, остужая их и наполняя чем-то ледяным. Заставляя прохныкать что-то невнятное. Альфа шепчет «прости» и целует, явно пытаясь отвлечь. Переплетая языки и сминая губы. Проталкивая палец глубже. Омега честно старается сосредоточиться на приятном, однако хныкать не перестаёт. Сначала — от дискомфорта, перемешанного со смущением. Затем — от того, что пальцы у Чанёля длинные. Достаточно, чтобы Бэкхён выгнулся, захлебнувшись вдохом. Но недостаточно для облегчения напряжения. Пальцев — мало. И одного, и двух, даже когда они скользят до стонов быстро, притом скользят прямо по самому чувствительному участку внутри. Растягивают стенки, возвращая скулёж. Стыд всё ещё не оставляет, заставляя краснеть и сдерживаться. Хотя последнее получается из рук вон плохо. Откровенно говоря, не получается совсем. Бэкхён жмётся к чужому телу. Хнычет и просит. Сам не уверенный, чего именно, потому что когда альфа слушается — отстраняясь, чтобы раздеться, и оставляя на несколько секунд одного — страх снова стягивает нервы. Заставляет сжаться в комок. Едва удерживаясь от того, чтобы собственными руками не продолжить начатое Чанёлем.

Омеге до потери сознания стыдно. Он пытается перевернуться на живот и избежать тем самым взгляда глаза в глаза, однако альфа не позволяет. Хватает за плечи, возвращая обратно. Вдавливает в кровать, выцеловывая из него всю душу, и Бэкхён боится пошевелиться лишний раз. Потому что одежды на Чанёле не осталось. И голод требует прижиматься ближе, тереться, подставляться, однако страх не позволяет. Омега просто дрожит, пока альфа его обнимает. Кладёт руки омеги себе на плечи. Просит не отпускать.

Бэкхён не отпустит.

Бэкхён в его плечи вцепляется намертво. Ногами обхватывает поясницу. Твёрдое упирается прямо в бедро, но омега плохо осознаёт, что будет дальше. Только верит чужому шёпоту о том, что будет хорошо. Затыкает им все отголоски паники. Расслабляется, совсем как Чанёль приказывает. И стонет, тихо и сдавленно, когда тот в него толкается. Медленно. Сцеловывая слёзы с бёновых век. Ему не больно — вернее, боль перебивается удовольствием — однако эмоции переполняют слишком сильно. Сжимают в груди и давят на лёгкие. Внутри тем временем пульсирует, наслаждение вливается в кровь, а следующий стон звучит на пару тонов выше.

Запах Чанёля на языке — горький, как шоколад. Его вечность хочется ощущать в себе.

Бэкхён движется в такт нему, позволяя сделать толчки глубже. Отзываясь на это новыми стонами. Чуть более смелыми. Чуть более громкими. Срывающимися от дрожи. В груди разгорается что-то горячее, искрящееся, и стонов недостаточно для того, чтобы выразить всё. Однако других способов омега не знает. Разве что поцелуи, которые постепенно меняются. Становятся всё более жадными. Именно такими, какие нужны Бэкхёну. Он чувствует, как перекатываются мышцы у альфы на спине. На руках. Под кожей, разгорячённой и влажной. С каждым движением. Каждым стоном.

— Люблю тебя, — вдруг шепчет альфа. И повторяет эти два слова, от которых тепло льётся прямо под кожу.

Бэкхён осознаёт, что они для выражения того, искрящегося, тоже бы подошли. Но так и не выговаривает их. От удовольствия, от жара, распирающего тело, и от тысяч мурашек осознавать что-то скоро становится сложно. Кроме одного. Целовать Чанёля сейчас — это самое правильное из всего, что он только может делать. Самое правильное за всю его жизнь.

Альфа начинает двигаться быстрее. В его выдохах скользит нечто гортанное, почти рычащее, и то, с какой силой он сжимает бёнову талию, могло бы испугать. Если бы не нравилось настолько сильно. Бэкхёну вообще всё нравится. Он пропускает через себя каждое ощущение, до рези приятное, и захлёбывается собственными вдохами. Чувства — полные и плотные. Заполняют до самых краёв. Не оставляют от омеги ничего, что не было бы слито в одно целое с Чанёлем. Бэкхён не смог бы этого объяснить. Но запах альфы всё собой пропитывает. Делает ярким. Живым. Привязывает к себе с каждым новым выдохом. Бэкхён изгибается всё сильнее, ощущая себя до предела натянутой струной, и когда она наконец рвётся — не стонет, а всхлипывает громко. От того, насколько мощно волна наслаждения ударяет в клетки тела.

Чанёль не останавливается. А возбуждение хоть и спадает, но не уходит полностью. Доводит до нового хныканья. Жалобного. Умоляющего облегчить напряжение, которое вытягивает нервы в новую струну.

Альфа ещё убыстряет темп. Добавляет силы.

Сердце стучит у самого горла, едва способное выдержать столько эмоций разом.

Бэкхён понятия не имел, что такое вообще возможно. И, когда тело наконец расслабляется, а альфа падает рядом — всхлипывает громче. Омеге хорошо, больше, чем когда-либо в жизни, однако беспомощность придаёт чувствам уязвимости. Нужды в том, чтобы обняли. Чанёль прижимает к себе, как только слышит. Ведёт ладонями по выпирающим лопаткам. Дышит тяжело. Омега утыкается лицом в его грудь. Плачет от всего, что переполняет грудную клетку. Альфа же принимает слёзы на свой счёт. Спрашивает несколько раз, всё ли в порядке, а кивкам просто-напросто не верит.

Бэкхён целует трясущимися губами. Перекинув руки через чужую шею, потому что быть как можно ближе — всё ещё потребность.

Кажется, это Чанёля немного успокаивает. Хотя гладить он не прекращает до тех пор, пока омега не засыпает в его руках. Может, и после. Бэкхён не знает. Он устал достаточно сильно для того, чтобы даже не видеть снов.