Borders

Утром всё повторяется снова, и Бэкхён не уверен, как именно это выходит. Сначала он просыпается от поцелуя в нос, потом очень тёплый со сна и податливый, а Чанёль нагло этим пользуется. Но не только нагло — ещё и старательно, совсем как вчера, и омегу сначала доводит до состояния беспрерывно стонущего, а затем — совершенно разомлевшего. «Хорошо» — слово недостаточно сильное, чтобы выразить то, как он себя ощущает. Откровенно говоря, он едва ли понимает, как мог столько времени от альфы отказываться. Всё плохое кажется частью какой-то другой жизни. Не той, в которой Чанёль прижимает губы к его виску. Шепчет опять, что любит.

Бэкхён молчит, сцепляя руки у него за спиной и выдыхая в шею.

Он всё ждёт, когда же накатит стыд — и дожидается. Однако только в то время, пока альфы нет рядом. Если он одевается, или уходит в ванную, или достаёт завтрак где-то за пределами номера. Тогда — да. Бэкхёну, мягко говоря, неловко вспоминать о том, что они делали и как. А вставая под душ — смущающе видеть засосы на шее. Знать, от чего именно он себя отмывает. Омега из зеркала глядит чертовски растерянно. Пальцами трогая кружки фиолетовой кожи. Это почти метка, только сойдёт, наверное, к концу недели. Хотя Чанёль по-любому поставит новые.

Стоит ему вернуться — и волнение в груди успокаивается. Приглаживается его касаниями и поцелуями. Лёгкими, потому что скоро возвращаться. У Чанёля на телефоне — с полсотни пропущенных. И это приятно — заставлять менеджеров нервничать. Только Бэкхён всё-таки тоже нервничает. Даже очень. Постоянно утыкаясь альфе то в руку, то в грудь, во-первых — потому что хочется, во-вторых — потому что так не видно его взгляда. И самому на Чанёля можно не смотреть. Просто… чувствовать. Как он обхватывает плечи. Целует в макушку. Раскусывая, к сожалению, бёнову уловку:

— Тебе не нужно прятаться, — заверяет он. Продолжает чуть менее уверенно: — Всё ведь в порядке? Тебе… понравилось?

Может, и не специально, но альфа его смущает. Слишком сильно для прямого ответа. Бэкхён заставляет себя пробубнить:

— А незаметно? — и сглотнуть, ощущая нервоз в голосовых связках.

— Ну мало ли, — улыбается Чанёль. Довольный, как кот. Только всё ещё взволнованный под этой своей улыбкой. Понятно по тому, с какой осторожностью он протягивает омеге ломтик чего-то сладкого.

Бэкхён не хочет прекращать обнимать альфу.

Но Бэкхён хочет съесть это ароматное у себя под носом.

Выход находится легко — он просто ест у Чанёля с рук.

Прятаться у альфы под боком, когда Ухён кричит про срыв графика — тоже приятно. К хорошему быстро привыкаешь. Очень быстро. И омега уже плохо представляет, что делал бы, не будь Чанёля рядом. И это бы беспокоило, но… Чанёль ведь и будет рядом. Так долго, как Бэкхёну понадобится. А это, кажется, постоянно.

Менеджер заталкивает их в машину, где омегу встречает пять штук ухмылочек. На людях прятать лицо в чужой рубашке уже как-то неприлично. Приходится отвернуться к окну. Смотреть на прохожих, здания и другие машины. До тех пор, пока их не привозят на место.

Репетиция будет через несколько дней, когда остальные выступающие тоже приедут. Пока им просто показывают сцену. И вживую она даже больше, чем на фотографиях. Намного больше. Какой-то мужчина с сильным акцентом объясняет, что им ещё выделят подтанцовку. Но омега всё равно боится затеряться среди декораций. В целом, чужая страна и чужой язык, льющийся в уши со всех сторон, немного дезориентируют. Тут только Исин чувствует себя в своей тарелке. Переводит официанту, когда группу отвозят в ресторан, щебечет с какой-то тётушкой с соседнего столика, а за окном уже начинают толпиться зеваки.

Бэкхён вооружается палочками.

Столовые приборы — это замечательно, но обхватывать губами чужие пальцы нравилось как-то больше.

Омега никогда не считал себя особо озабоченным. Но рядом с Чанёлем другим быть не получается. Когда знаешь, насколько сильно может плавить удовольствием, стоит только подлезть под чужие руки и прижаться сквозь одежду. Уже вечером альфа предлагает сбежать ещё раз. Ухён запретил категорически, однако кого вообще это волнует. Как смог, он уже отомстил. Бэкхён видел тот кадр, который камера успела снять, на десятке новостных сайтов. Там омега лежит на подушках, а Чанёль пальцами ведёт по его шее. Вроде бы ничего особенного, но выглядит почему-то запредельно интимно. Тот факт, что это увидели все те миллионы, которым интересно, немного угнетает. Словно выставили на улицу без одежды.

Бэкхён пытается забыться, положив чужие руки себе на талию. Позволяя стиснуть кожу. Везде, где Чанёль хочет. Они ещё даже не вышли из номера, однако сдерживать себя сложнее, чем кажется. Намного сложнее. Маску, которую омега успел надеть, альфа срывает. Врезается в губы, сходу углубляя поцелуй, и какие-то там камеры уходят на периферию сознания. То, как горячо от касаний, гораздо важнее. Бэкхёну. Чанёль, в отличие от него, находит в себе самоконтроль. Достаточный для того, чтобы подвести разгорячённого омегу к другой стене. Закрыться шторой, припечатать к обоям и целовать дальше. Извиняясь между поцелуями за то, что что не на нормальной кровати.

Бэкхёну наплевать, где.

Бэкхёну важно лишь, что это Чанёль держит его на весу, пока он снимает с себя рубашку. Расстёгивает джинсы. Выгибается, позволяя стянуть их, и помогает альфе проделать то же самое. После он будет стесняться и зажиматься, но прямо сейчас все лишние эмоции выжигает. Омега упирается в стену затылком, когда альфа снова поднимает его, и стонет уже от пальцев.

— Какой же ты шумный, — усмехается Чанёль, растягивая изнутри, и Бэкхён закусывает губу.

Впрочем, тому явно всё нравится. А сам омега понятия не имеет, как можно не быть шумным, если это альфа внутри задевает нервные окончания. Двигается быстро, рвано, в чертовски неудобной позе заботясь прежде всего о том, чтобы Бэкхёна выгинало дугой. Притом заботясь успешно. Очень. Он за альфу цепляется до царапин на чужой спине.

Уже после Бэкхён обрабатывает их антисептиком. Чанёль, конечно, говорит, что не нужно и ничего страшного, да и омеге не сказать чтобы сильно совестно, но это отличный повод для прикосновений. Аптечка обнаруживается на полке в шкафу, и не воспользоваться этим — грех.

Никаких записей со стонами на следующий день в интернете не обнаруживается (Бэкхён, когда в голове чуть прояснилось, действительно начал бояться). Так что, кажется, камер поставить больше никто не пытался. А под окнами отеля круглосуточно дежурят фанатки с фотоаппаратами наперевес. И чёрт знает чем ещё. Выходить к ним омега не рискует, а Чанёль (очень аккуратно) не позволяет. Боится, что что-то ещё случится. Хотя ожоги на локте — маленькие. Почти не мешают.

Голод изводит постоянно. С какой бы энергией омега его ни утолял.

Альфа никогда не отнимает его от себя. А Бэкхён липнет к нему с упрямством магнита. Хочет ещё, ещё и ещё. И это бы пугало, если бы оставляло в голове хоть немного места для страха.

Омега, дорвавшийся до чужого тела, становится немного неугомонным. На кровати, на полу, в ванной, ёжась от воды и цепляясь за борта трясущимися руками.

Чанёль и вправду никогда не отнимает от себя. Только смотрит иногда с грустью. И Бэкхён вспоминает. Признание. Чувства. То, что в нём тоже есть, но осталось невысказанным. Что перекрывается инстинктами, которые вместо каких-то там слов принуждают лезть на чужие коленки.

Смотреть в глаза одногруппников — стыдно. Потому что они живут в соседних номерах. И, судя по перешучиваниям, в отеле довольно тонкие стены. Но сдержаться, когда они с альфой остаются наедине, Бэкхён не может. Не особо и хочет. Даже тренировки почти не выматывают. Либо тело постоянно открывает какие-то скрытые резервы.

Каким образом Чанёль контролировал себя столько времени, начинает казаться загадкой. Одной из главных тайн человечества. Бэкхёну пятнадцать, у него гормоны в крови зашкаливают, и продержаться хотя бы половину дня — уже подвиг. Даже если день интересный. Даже если это генеральная репетиция. С кучей знаменитостей и безликим голосом, который диктует места на сцене.

Омега знает, что это важно. И для него лично это до сих пор важно до жути. Должно быть важнее, чем затащить Чанёля в пустую гримёрку. Но он кидает взгляды. Ловит взгляды. Из-за которых становится совестно, потому что альфа точно не поддержал бы идею с гримёркой. Он наклоняется, чтобы попросить вполголоса:

— Потерпи хотя бы несколько часов, ладно? — и Чанёль, гладящий по макушке, бесконечно прав. Гримёрки здесь все — незапертые. Волков заметил бы первый, проходящий по коридору.

Бэкхён повторяет себе это, сжимая колени потесней. Пытаясь сосредоточиться на хореографии, которую сейчас будет исполнять. Здесь почти никто не танцует и совсем никто не поёт. Репетиция — скорее для операторов, которые выбирают себе точки. И для общего понимания происходящего. Но их группу как новичков собираются прогнать по полной программе.

К счастью, нужные движения уже давно засели в подкорке.

Премия — через три дня.

Чанёль всё оттесняет на второй план. Бэкхён бы уже даже не сказал, на каком они месте в голосовании. Неделю назад вроде бы были вторые. По мнению омеги, выезжая исключительно на симпатиях к участникам-людям. За них с альфой вряд ли стали бы голосовать уже под два миллиона раз.

Несколько часов Бэкхён терпит. Слушаясь сначала Чанёля, а потом мендежеров, распинающихся о шансах на награду. Остальные мемберы участвуют в обсуждении, и омега вдруг понимает, что покидать их будет жаль. Они даже не друзья, в лучшем случае — кто-то около, и… всё равно — жаль. Они были добрыми, почти всегда, и Бэкхён неожиданно успел привязаться.

Чанёль, когда это слышит, пожимает плечами.

— Не могу сказать того же, — осторожно отвечает он. — Но… Если тебе жаль, то мне за тебя жаль.

Кажется, это первый более-менее разговор за последние дни.

У Бэкхёна от поцелуев уже губы скоро сотрутся.

Однако отказываться от альфы, когда он лежит на кровати в считанных сантиметрах — выше всяких сил. Бёновых уж точно. Он подкатывается к нему под бок, перекидывает ногу сверху, и вдруг понимает, что не даёт покоя. Возможно. Или это просто воспалённое воображение подкидывает варианты. В любом случае, он шепчет в изгиб чужой шеи:

— Почему ты никогда со мной не сцепляешься?

Чанёль закашливается. Совсем немного подавившись воздухом. Но поясняет, не отступая от своей извечной честности:

— Не подумай, что я не хочу, просто… На это нужно время. И… тебе будет больно, — он делает паузу, прежде чем добавить: — К тому же ты так забеременеть можешь. Если сцепиться.

Бэкхён фыркает. Шансов на беременность у него почти нет. На успешную беременность — нет в принципе. За одним-единственным исключением, описанным в каком-то старом медицинском справочнике. А боль не пугает. Почти. В любом случае, почувствовать альфу хочется больше. Полностью почувствовать, до последней клеточки. И омега шепчет чуть тише. Краснея гуще:

— Я хочу попробовать.

— Бэкхён, — тянет альфа, отстраняясь и как бы подчёркивая серьёзность того, что сейчас прозвучит. — Тут нет никаких «попробовать». Либо я себя сдерживаю, либо… тебе действительно будет больно. Я так не хочу.

— Я хочу, — упрямствует омега, понимая, что идея всё равно не отпустит. — Чанёль, я… Мне нужно. Правда, нужно.

Альфа смотрит, закусив губу. И качает головой, когда Бэкхён снова лезет за касаниями. Спрашивает, вздыхая:

— Ты не отступишься, да?

Бэкхён мотает головой упрямо.

— Если будет слишком — просто… старайся расслабиться.

Омега уверен, что это не будет просто. Но кивает — лишь бы Чанёль начал расстёгивать одежду. Целовать. Растягивать. Дольше обычного, доводя до хныканья, а затем — вбиваясь непривычно быстро. Бэкхён скулит, раздвигая ноги так широко, как только может. Чтобы глубже. Чтобы огонь в венах не сжигал так беспощадно. К тому моменту, когда Чанёль тормозит, пригвоздив кисти омеги к подушкам, у того в голове — ни единой лишней мысли.

Кроме одной, которая начинает пульсировать в мозгу.

Сейчас альфа не лгал. Это больно. То, что разбухает внутри, распирая стенки и заставляя проскулить громче. До слёз, выступивших на глазах. Возбуждение гаснет, открывая дорогу трясучке. Бэкхён сжимается, пока Чанёль, напряжённый, утыкается ему в шею. Дышит часто и глубоко. Омега тем временем задыхается, потому что боль становится сильнее. Успокаивает только один факт — он сам на это пошёл. И должен как-то вытерпеть. Даже если вместо наслаждения придётся именно терпеть.

Альфа просит прощения. Шёпотом прямо на ухо. Резонируя до последней косточки в теле. Целует бёновы пальцы.

Бэкхён терпит несколько секунд. Затем — цепляется за его волосы, вспоминая совет и пытаясь расслабиться.

Постепенно становится проще. И более того. Удовольствие накатывает волнами, позволяя отвлечься от боли, с каждым разом — сильнее прежнего. Сильнее всего, что омега испытывал ранее. С Чанёлем, судя по низким стонам, творится что-то похожее. Его стоны — явление редкое. Прошивающее до дрожи. Которая тоже усиливается. От того, как потряхивает мышцы. Выкручивает, заставляя полноценно всхлипывать. Совсем не от боли. От другого. Спресованного и красочного, прямо в вены, пока альфа вплотную прижимает к себе.

Омега не знает, сколько это длится. Но в конце от ощущений хнычет и плачет. Не понимая, как такое выдержать. Не перегореть окончательно.

Их с Чанёлем отпускает почти одновременно. За пару минут до того, как Бэкхён наверняка с ума бы сошёл от перенапряжения.

К утру в груди селится намёк на спокойствие. Только двигаться немного больно. Но зато на альфу получается глядеть без моментального желания стянуть с себя одежду. И сам он — даже заботливей, чем прежде. Смотрящий виновато.

Бэкхён позволяет поцеловать себя в лоб, покормить и накрыть одеялом.

Последнюю тренировку он благополучно пропускает.

Жалеет об этом уже следующим утром. Когда их всех собирают, грузят в машину и везут к стилистам. А Бэкхён, ощущая, как по коже размазывают что-то липкое, осознаёт — сегодня тот самый день. Премия. И он будет петь перед большим количеством людей, чем когда-нибудь ещё сможет.

Волнение отбирает себе большую часть сознания. Отыгрываясь за все те дни, когда омега думал исключительно о Чанёле. Крутит внутри. Бэкхёна мутит. Он оглядывается на альфу едва ли не с паникой, хотя здесь ему придётся самому справляться. Никто за него на сцену не выйдет. А сцена в свете всеобщей ненависти похожа на эшафот. Большой и блестящий. С софитами.

Омега осознаёт ещё и то, что сегодня его может освистать большее количество людей, чем когда-либо ещё.

Желание сбежать и спрятаться в номере — невыполнимое.

Бэкхён ждёт вечера. Ковыряя узоры на чёрном костюме. Оттягивая шёлковый ошейник. Слушая советы о том, как идти по дорожке, как себя вести во время чужих выступлений, как безупречно нужно выступить самим. Они с Чанёлем выступление открывают. Ответственность — пара камней на плечах. Которые постепенно проваливаются куда-то ниже, в лёгкие, тянут там и мешают дышать. И голос — не сорванный, но на грани. Бэкхён замечает, когда распевается (тихо, в углу от остальных). Трогает гортань. Чувствуя, как саднит в горле.

— Ты же кричал, — виноватым тоном поясняет альфа, наблюдающий за его растерянностью. — Не помнишь?

— Смутно, — Бэкхён пожимает плечами. Опять краснея. Потому что… Да, точно, кричал. Когда боль прямо в нервах боролась с удовольствием.

Он обещает себе больше не устраивать сцепок за пару дней до выступления.

Если, конечно, выступления ещё когда-нибудь будут.

Трансляция начинается. В ноутбуке Чунмёна показывают то красную дорожку (пустую), то выступления всяких новичков на красном ковре. По логике вещей, они и сами должны были быть на нём — и это в лучшем случае — но известность, скандальность и номинация.

— Вы приедете первыми, — обещает менеджер, залетающий в комнату.

И ждёт ещё почти полчаса, потому что приехать нужно первыми, но не слишком рано. Чтобы нужное количество людей успело подключиться к трансляции. Хотя при появлении волков их количество точно возрастёт раза в полтора.

Уже в фургоне, трясясь (во всех смыслах) и вытирая ладони о брюки, омега повторяет себе все приказы. И следует им. Выходит из машины вслед за Чанёлем. Жмурится на секунду от вспышек, которые разносятся по бокам от длинной красной дорожки. А затем — шагает, не опуская подбородок. Ни на секунду. Даже когда хочется. И за альфу не цепляется, хотя тоже хочется. Они по отдельности идут. Не касаясь друг друга, стоят у огромного щита с логотипами. Переглядываясь только. Совсем чуть-чуть.

Ситуацию исправляет кабинка для фотографий, где в традиционно-обязательном порядке нужно сфотографироваться. Забившись все вместе в тесное пространство.

Вспышки стихают при входе в здание. Там девушка в чёрном платьице провожает их к нужным местам. Диванчики — прямо у сцены. Очень удобные. Особенно — для того, чтобы положить голову на чужое плечо. Рядом — одногруппники, и Бэкхён не кладёт. Мучается со своими желаниями несколько минут подряд. Но… Парни вроде бы говорят о награде, особого внимания не обращают, и какая разница, то, как Бэкхён к Чанёлю прислоняется, они всё равно кучу раз видели.

Теперь видит ещё и камера, подъехавшая к диванчикам через несколько секунд.

Чанёль, у которого сегодня хорошее настроение, но который любит бесить людей, опускает свою голову на бёнову. Улыбается миленько и складывает сердечко.

Бэкхён давится смехом, вырвавшимся из-под волнения.

Парни тоже ржут, а Чунмён вдруг тянется дать Чанёлю пять. Омега не понимает мотивов несколько секунд, прежде чем до него не доходит — на этой премии их никто особо не контролирует. Чунмёну наверняка неприятно врать о том, что он волков якобы едва ли не ненавидит. Вот и показывает всему миру, как отбивает альфе протянутую ладонь.

Если повезёт, то сейчас по дорожке никто не шёл, и их показали на тысячах экранов.

Зал постепенно заполняется.

Сзади, с обычных мест, опять слышатся вспышки. Бэкхён пытается отвлечься от сцены перед собой. Вертит головой по сторонам. Натыкается взглядом на телефон в руках какой-то девушки. Телефон, направленный прямо на него. По негласному этикету, стоило бы сделать вид, что не заметил, но омега от нечего делать улыбается в объектив. Телефон тут же начинает трястись, а сама девушка выглядит так, словно вот-вот получит инфаркт. Но умрёт, определённо, счастливой.

Видеть такую реакцию на самого обычного себя — странно. Хоть и приятно. И забавляет немного.

Так Бэкхён находит себе развлечение на следующие полчаса. Улыбается, преувеличенно-милый. Чанёль за этим наблюдает со столь же умилённой усмешечкой. А омега продолжает повышать самооценку, заодно выправляя свой образ.

Никакой он не молчаливый, не суицидник и не пугающий.

Фотографии, наверняка уже расходящиеся по интернету, кого-нибудь в этом убедят.

И рука Чанёля на своём плече, лежащая по-собственнически, его уже даже почти не смущает. Нисколько не мешает вертеться по сторонам и строить фанаткам сердечки.

Ёрзанье прекращается, как только в зале гаснет свет.

Начинается шоу.

Айдолы, на репетиции выглядевшие довольно пофигистично, сейчас выкладываются на все сто. С оглушающей музыкой, с огромными декорациями, и Бэкхёну кажется, что он попал в чью-то мечту. А потом осознаёт, что да — действительно попал. В свою. Где он смотрит на знаменитостей, выступающих в считанных метрах от себя. Так близко, что капельки пота на лицах можно разглядеть. Только камеры, мельтешащие на сцене, мешаются. И скоро омега сам должен идти за кулисы. Девушка в платьице пробирается к диванчикам посреди очередной песни. Кричит, перебивая динамики, что им пора к сцене.

Вручение какой-то номинации — кажется, лучший клип — обходится без их аплодисментов. Группу ведут по узеньким коридорам с кучей мельтешащих людей. Подводят к ступенькам, с которых поднимаются петь. Волков же толкают дальше. К лифтам, которые вытолкнут их прямо на середину сцены. Бэкхён встаёт на платформу, помня, что нужно будет подпрыгнуть и как-нибудь круто жестикулировать.

Чанёль, стоящий на платформе в нескольких метрах отсюда, его подбадривает жестами. Омега решает именно вот так, взмахнув рукой и сжав её в кулак, сделать на камеру. На репетиции было что-то другое, но это другое безнадёжно вылетело из головы. Тревога всё вытесняет. Притом всё полезное и нужное, вроде знаний о том, куда шагать. Оставляет неуверенность и страх ошибки.

Сидеть в зале и стоять перед ним — диаметрально противоположные вещи.

В первом случае Бэкхён был как бы одним целым с остальными. Немного особенным целым, но, в общем-то, так же смеялся, смотрел и аплодировал. А сейчас этому целому, монолиту с мириадом рук и глаз, нужно будет себя противопоставить. Продемонстрировать. Омега так уже делал — поэтому не падает, когда платформа начинает подниматься — но масштабы совершенно иные.

Сверху уже раскатываются биты. И полумрак рассеивают лампы далеко вверху.

Бэкхён группируется для прыжка. Поправляет микрофон, который на него нацепили. Заученные строки всплывают в разуме одновременно с тем, как зал оглушает своей огромностью.

Чанёль уже читает, такой красиво-агрессивный, что сердце немного прихватывает. Но он должен смотреть не на Чанёля. А в зрителей. Которые морем расстилаются под сценой. Волнами поднимаются до самого потолка далеко впереди.

Оператор подъезжает к омеге.

Он поёт, прикрыв глаза и повторяя резкие движения.

Его слушают.

Множество людей — слушают. Это ощущается энергией, которая льётся в вены. Достигает самых отдалённых участков тела. Позволяет уже через несколько секунд поднять веки. Самому глядеть вперёд, беря ноты голосом, который чудом не срывается. И выучкой, наверное.

Лампы вверху начинают казаться звёздами. Такими же, как в ту ночь, когда они подожгли дом менеджера, и Бэкхёну казалось, что он любую звезду может достать рукой. Чувства сейчас — похожие, но в тысячу раз сильнее. Омега даже расслабляется. Внутренне. Вместо повторения заученного идёт прямо по музыке, двигаясь в такт и улыбаясь уголками губ.

Вместе с припевом заканчивается их часть.

Свет снова гаснет. Чтобы волки успели разбежаться к бокам, за искусственные деревья, а в центр выкинуло танцоров. Исин с Чонином среди мельтешащих лазеров кажутся какими-то демонами. Синхронными. Показывающими все те годы стараний, благодаря которым сейчас стоят здесь. Вытворяя кульбиты, которые омеге в самых смелых мечтах не могут привидеться.

Музыка скоро сменится опять. Он помнит. И встраивается в один ряд с группой, готовясь уйти на задний план. Это… дискомфортно. Из самого центра внимания перемещаться на третий ряд. Но Бэкхён танцует, наслаждаясь ещё парой минут славы.

Всё заканчивается по-нечестному быстро. Как раз тогда, когда воодушевление захлёстывает полностью, и уходить со сцены — всё равно что отрываться от воды, когда не пил неделю. Но сделать это приходится. Всё ещё под впечатлением от выступления. Всё ещё с бурей в груди.

Бэкхён даже о награде забывает. А её тем временем объявляют. Сразу после какой-то девчачьей песенки, которая даёт группе время вернуться на диванчики. Омега не рассчитывает на трофей. Честно и объективно, он все четыре недели повторял, что ничего им не светит. Есть конкуренты, у которых больше релизов, чище репутация и которые заслуживают больше. Но, стоит ведущей взять в руки конверт с чьим-то именем, как волнение хватает за внутренности. Держит, сбивая дыхание. Сжимая бёновы руки в кулаки. Он ждёт, секунда за секундой, пока ведущие тянут время и мелят какую-то ерунду.

На их диванчиках, кажется, никто не дышит.

Тишина во всём зале — абсолютная.

Тем громче оказывается гул, когда на экране высвечивается название.

Это не награда — это скандал. Ещё один повод заставить говорить, негодовать и приносить тем самым деньги. Бэкхён это поймёт, как только перестанет быть настолько поражённым. Но сейчас он идёт к сцене на негнущихся ногах, плохо осознавая происходящее и хватаясь за чужую руку. Плевать, кто увидит. Омега без неё упадёт. А Чанёль помогает подняться по ступеням, держит за плечи, чтобы не свалился, и это видит один из крупнейших залов планеты. Плюс несколько миллионов на трансляции. Но так спокойнее. Правильней.

Чунмён плачет.

Исин, кажется, тоже.

К микрофону в итоге подходит Чондэ. И их учили, что говорить, если вручат трофей, но… Благодарности звучат сбивчиво и неловко. Бэкхён стоит, боясь посмотреть на зрителей. Пока Чанёль вдруг не сжимает его плечи крепче. Шепчет поднять голову.

Выступая, Бэкхён смотрел больше на софиты, скользил взглядом по залу, не рассматривая ничего конкретно.

Сейчас он видит радужные флажки то тут, то там. И они ни к кому, кроме них с альфой, не могут относиться. Поддерживать тысячей рук, которые машут этими флажками, заставляя и глаза омеги стать влажными.

Он никогда на такое не рассчитывал.

И он снова плачет от чего-то счастливого. Мощного. Сердечки он готов показывать каждому, кто держит флажок. Или даже обнимать. Потому что его самого сейчас словно обнимают, ментально, тепло и трогательно, до комка в горле и слёз на щеках.

Чанёль вдруг подводит его к микрофону. Наклоняется сам и толкает маленькую речь, в которой благодарит всех, кто за них рад. Не удержавшись, посылает хейтеров. Матом. Со сцены.

Этот момент наверняка войдёт в историю.

У Бэкхёна есть несколько секунд на то, чтобы что-то сказать или уйти.

Упускать такой шанс - непростительно.

Он обхватывает микрофон дрожащими пальцами. По-прежнему чувствуя, как чужие ладони стискивают плечи. Материализуя поддержку, которая крепкой связью держит с залом. Говорит единственное, что бьётся в голове:

— Спасибо, — несмело и тихо, но динамики разносят это по всей планете.

Бэкхён кланяется, следуя примеру остальных.

Зал хлопает им.

Бэкхён старается запомнить этот момент в мельчайших деталях. Потому что операторы уже переводят камеры на ведущих. И вряд ли эта смесь из радости, поражённости и ликования ещё когда-нибудь повторится.

Директор бьёт по столу кулаками. Сразу двумя. С двойной злобой, и это должно бы пугать, но выглядит несколько комично.

— Вы не можете уйти, — цедит он. — До тех пор, пока мы вас не выгоним.

Чанёль усмехается. Объясняет ему всё то же самое, что и Бэкхёну (за исключением лишних подробностей). Медленно, издевательски, наслаждаясь мгновениями.

Их отпускают к вечеру.

Прощание с одногруппниками выходит более-менее светлым. С пониманием того, что иначе становилось уже нельзя, что всем так будет лучше и с обоюдными пожеланиями удачи.

Альфа заявил, что Бэкхён не сможет не заходить в интернет неделю. Поймал его тем самым на крючок, заставил поспорить, и теперь либо он действительно не заходит (то есть не читает комментариев), либо задолжает Чанёлю желание. Это оказывается неожиданно действенным методом сохранения бёновой психики.

К Сохён они переезжают под покровом ночи. Та выглядит жутко уставшей, кормит их с утроенной силой (потому что «анорексички в больнице толще вас»), но на Бэкхёна смотрит с неизменной улыбкой. Особенно — если тот улыбается Чанёлю.

Следующей ночью к дому подъезжает машина. Альфа вытаскивает сумки, омега с опаской следует за ним, а потом из машины выходит Сехун. И Сыльги машет с водительского места.

Бэкхён проспаривает уже в дороге. Берёт у Чанёля телефон поиграть, пальцы как-то сами открывают браузер, и дальше уже читает о том, что волкам с их незаслуженной наградой и правда лучше убраться подальше. Альфа замечает. Смотрит на него очень пристально. Бэкхён мысленно перебирает самые развращённые варианты желаний, начиная побаиваться. Но Чанёль говорит лишь, что желание прощает. Бэкхён ничего не должен, только, пожалуйста, отдай телефон обратно. И береги нервы.

Сехун с ухмылочкой заявляет, что ради такого сладкого запаха он бы тоже пошёл в айдолы.

Бэкхён не знает, как реагировать, а Сыльги тем временем бьёт своего альфу в плечо. Вроде как шутливо. А Чанёль обещает, что шею ему свернёт за следующую такую шутку. Тоже шутливо. По ходу дела омега понимает, что это и правда у них шутки такие. Позволенные в силу дружбы.

Сыльги заявляет, что неплохо поёт, и если они соберутся опять штурмовать поп-индустрию, то пусть берут с собой. Бэкхён отвечает, что был бы не против. Ему с волками неловко, но нравится. И начать заново было бы совсем не поздно. Самим, или приняв приглашение от агентства поприличнее. С Чанёлем, чёрт знает как отыскав его номер, уже пытались связаться двое.

Но это всё — потом.

Сейчас — отдых в месте, которое альфа обрисовал как тихую деревню с шумными жителями, и несколько песен, которые хочется с ним создать.

Голос Сыльги в итоге звучит на трёх из них. Ещё на одной — Йери. В доме у Чанёля можно творить целыми днями, то музыку, то текст, то всякие глупости вроде интернет-трансляций. Двадцать-тридцать тысяч — стабильная аудитория. Пока Йери на камеру повествует:

— Вряд ли вы знаете, но Бэкхён может брать очень высокие ноты, — она наклоняется, уворачиваясь от тапка, — если оставить его наедине с Чанёлем… — перелезает через диван, сбегая от омеги, -… и дать им немного времени.

Здесь никто подобного не стесняется, поэтому поддразнивать вечнокраснеющего Бэкхёна становится одним из главных видов развлечений. Он не сказать чтобы сильно против, но это бесит, стесняет, и не прямо же в интернет шутить в прямом эфире.

Зато у их компании — трое альф, трое омег, много музыки — появляется что-то вроде фандома. И своя страничка на саундклауде. С количеством прослушиваний, которое греет сердце и тешит самолюбие. А очередной менеджер, названивающий в резервацию, обещает им адекватное продвижение и свободные контракты. Всем шестерым. Бэкхён хочет согласиться, но Чанёль тянет время. Когда они ещё живут по-обычному. Окунаться в колесо из тренировок и выступлений заново — немного страшно, но выступления — это почти наркотик. Бэкхён хочет ещё. Смотрит на бывших одногруппников в телевизоре и скучает по всем тем эмоциям.

Особенно — когда Чондэ на получении какой-то награды, тогда, когда его точно не вырежут, говорит, что его песня — это песня Бэкхёна с Чанёлем. А Чунмён посреди тишины и конфетти продолжает, мол, слушайте их и смотрите трансляции, там весело, и я был бы не прочь спеть с ними ещё. Всё остальное время одногруппники делали вид, что волков никогда не существовало. Точно приказ компании. А значит, к этому пассажу парни готовились долго, и им за него наверняка влетит, но Бэкхён в сотне километров лыбется от уха до уха.

Чанёль целует в плечо, с которого сползла его же футболка. С нежностью, которая напоминает омеге о том, в чём он до сих пор не признался. А альфа, когда думает, что он не видит, поэтому порой выглядит до боли тоскливо.

— О чём мечтаешь? — спрашивает он, наблюдая за тем, как Бэкхён считает на пальцах.

— Представляю, сколько шоу нам нужно будет выиграть, чтобы догнать группу, — отзывается омега. — А ты?

По идее, тот сейчас должен поддержать разговор о музыке. Вот только у Чанёля в голове явно куда больше места занимает Бэкхён. Которого он прижимает к груди. Вздыхает. Пока омега слышит, как учащённо чужое сердце бьётся прямо под ухом.

— Я представляю, что ты меня любишь, — тихо проговаривает Чанёль. Омега поднимает на него глаза, и тот тут же натягивает улыбку: — Прости. Мне грех жаловаться, я знаю. Просто… Ты спросил, я ответил. Давай теперь дальше про шоу?

— Нет, — закусывает губу Бэкхён. Опять приникает к сердцу. Выдыхает наконец: — Я… Тебе не нужно представлять.

Чужие руки тут же обнимают сильнее. И в груди отпускает. Становится до счастливого легко.

Сыльги из соседней комнаты кричит, что у них миллион прослушиваний. На песне Бэкхёна, где он один поёт, Чанёль играет на гитаре, Йери — на пианино, и весь текст — с толикой боли, о том, как сложно и важно оставаться сильным.

Его пение кому-то нужно.

Это всё, чего Бэкхён когда-либо хотел.

Чанёль постоянно лажает. И — когда дело касается Бэкхёна — он не умеет себя прощать. Потому что тот ему доверился. Бэкхён его полюбил. Альфа до жути боится снова его потерять, но в реальности постоянно, чёрт возьми, делает что-то неправильно. Фатально неправильно. Даже если хочет как лучше. Сделать омеге приятно, например. Губами и языком. С надеждой на взаимность, да, но очень призрачной (Бэкхён для минета точно недостаточно раскованный), и главное, конечно же, чтобы Бэкхёну было хорошо. Но Чанёль предвидел вопросы, стеснение и возражения, стоило бы только полезть к чужим штанам, так что предупреждать не стал. Вместо этого он стал целовать, обнимать, валить на постель, а чтобы избежать лишних попыток отбиться от своих развратных действий — перетянул омеге запястья лентами. Вот только у того связывание вызвало слишком плохие ассоциации. И следующий час Чанёль его отпаивал чаем вперемешку с извинениями. Хуже было, только когда альфа напился — не он один, после первого концерта все праздновали — и, конечно же, полез к чуть более трезвому Бэкхёну. В гримёрке. Со столом, который реально удобно подходил под то, чтобы прислонить к нему омегу. Наклонить. Начать стягивать одежду, и Чанёлю до сих пор хочется головой биться о стены из-за того, как поздно тогда чуть было не стало. Как долго он не понимал, что Бэкхён под ним не просто так трепыхается, что он пытается вырваться и вообще патологически не любит столы.

Нет, обычно всё замечательно. Омега не боится (почти), от Чанёля не отлипает, позволяет всякое, они сочиняют песни, пытаются продвигаться, скоро вот съёмки реалити-шоу, просто… иногда что-то реально идёт не так. Совсем не так, как должно быть. Скорее уж так, как было. Когда Бэкхён мучился, а Чанёль не понимал. В упор не видел. Не слышал, как бы омега ни просил не трогать. Чужой шёпот был слишком робким. Слишком похожим на то, что просто нужно преодолеть. Надавить силой и получить столь отчаянно нужное.

Альфа ещё хлебнул отчаяния, сполна, когда бегал по ночным улицам и срывал голос на чужое имя. До этого было — это очень плохо признавать, однако лгать ещё хуже — до этого было хорошо. Чанёлю нравился тонкий омега с вечной дрожью по телу. Так остро реагирующий на каждое касание. Такой тихий и влекущий своей чёртовой сладостью. Руку протяни, и готово, он никого не зовёт, никуда не бежит, только упирается в плечи, шепча что-то милое и перепуганное. Ну как альфа может не трогать, когда истинный прямо под ладонями?

Чанёль упирается в стену затылком. Сжимая губы в тонкую полоску. Сейчас он не трогает. Научился перетягивать всё внутри цепями. Не выпускать из-под контроля и следить за чужими желаниями. Вернее, мнениями. У Бэкхёна там, за стеной, течка, с желаниями у него предельно однозначно. Но он затрясся, стоило Чанёлю прижать к себе. Запаниковал. Начал биться и повторять своё «не надо». Так что — пожалуйста, не надо так не надо, альфа ушёл от греха подальше. Стараясь давить неуместную обиду. Он понимает. Пытается понимать. У омеги это третья течка в жизни. После первой он пытался вскрыться, после второй лежал в коме, и третья, в принципе, ещё неплохо проходит. Если сравнивать. По крайней мере, угрозы жизни нет. До этого тоже не было. Утром омега ластился и улыбался. Чанёль лыбился в ответ. До сих пор не вполне привыкший к тому, что Бэкхён рядом, что его можно погладить, обнять, поцеловать, а он в ответ не замрёт, глядя с ужасом. Хотя разок такое всё же было, но не из-за альфы. Омега тогда просто разбил тарелку. Замер, пялясь на осколки с каким-то нечеловеческим страхом. Чанёль уже открыл рот, чтобы сказать, мол, ничего страшного, сейчас уберём — однако Бэкхён не дал. Уже упал на колени, чтобы собрать фарфор в кучку, и начал извиняться сбивчивым монологом. Разрезая себе кожу на пальцах острыми краями. Порываясь убирать даже тогда, когда альфа опустился рядом и изрезанные ладони обхватил своими.

Чанёль голосом, спокойным до самой последней ноты, заверял, что всё в порядке.

Бэкхёна, похоже, за тарелки раньше били.

Альфе сложно представить, как вообще с омегой можно было обращаться так жестоко. Чтобы его паралич брал при каждом промахе. Он же…

Чанёль вздыхает, опуская голову ниже.

Тысяча слов, которыми он может описать Бэкхёна, уже когда-то перебирались в голове. И ни одного из них сам Чанёль недостоин. Он делал омеге больно. Очень больно. Хуже, чем кто-либо другой. Не признавал этого чёрт знает сколько времени. Но в итоге доломался. Поставил себя перед фактами. Где Бэкхён был перед ним беззащитен. Где Бэкхёну с детства вдалбливали в голову, мол, он дефектный, ущербный, грязь, и обращаться с ним все будут так же. Где омега боялся обещанной ему боли. Не знал, куда деться. Не знал, как возразить. А Чанёль воспользовался всеми его слабостями. Проделал именно то, чего Бэкхён до ужаса сильно надеялся избежать. Пока Чанёль не запер и не связал.

Дурак, идиот, эгоист, ублюдок, слепой, животное, тупой, как пробка, как зверь, как тот, кого избить мало, кому прощения никогда не выслужить.

Бэкхён, впрочем, и не говорил, что простил.

Чанёль никогда не спрашивал.

Из-за стены доносится стон. Болезненный. Дёргающий под сердцем. Омега страдает, но из-за альфы у него истерика. Оставлять один на один — не вариант. Не дай бог снова чего-то наглотается. Или резать себя начнёт. Сам Чанёль не зайдёт — сорвётся. А ещё рано. Бэкхён ещё будет в сознании, напуган и против.

Чанёль звонит Сыльги, которая из всей их компании, кажется, единственная подозревает. Йери не так внимательна. Альфы… Они видят по-другому. Им Чанёль может напрямую сказать, что сделал, и те не поймут, а что здесь было не так. Ну, то есть жестковато получилось, но в целом-то правильно. Бегать от истинного — абсурд. Бояться — глупость. Раз вырывался, значит, играл. Пресечь игру — то, что и нужно было сделать. Всё хорошо, Чанёль молодец, омега какой-то странный.

Гудки бьют по слуху монотонными ударами.

Сладость через нос и лёгкие расползается по всему телу.

— Чанёль? — звучит наконец звонкий голос. Отвлекает от запаха. Альфа изо всех сил отвлекается, пока выцеживает:

— Ты можешь прийти?

— Что-то случилось? — тон тут же меняется на обеспокоенный. — Позвать Сехуна? Или, может, родителей?

Вены всё сильнее стягивает возбуждением, и Чанёль действительно не хочет рычать, однако из-под зубов вырывается именно рык:

— Нет, — и никакие вдохи-выдохи не помогают успокоиться. Только хуже делают. Глубже впускают запах омеги. — Приходи одна. Пожалуйста. Сейчас. Бэкхёну плохо.

Спустя пару секунд молчания звучит напряжённое «хорошо».

Чанёль не знает, как объяснять.

Они с Бэкхёном вместе, у Бэкхёна течка, Бэкхён скоро стены царапать начнёт, а альфа попросит Сыльги зайти к нему и как-нибудь успокоить. Оставаясь сам далеко и в одиночестве. Чтобы не делать того, что, по идее, как раз и должен делать.

Если бы Чанёлю когда-то хватило терпения выслушать, понять и сближаться хоть немного медленней — проблем бы не было. Было бы… мило. Раскрывать омегу шаг за шагом, преодолевать стеснение, заставлять доверять себе. А не просто заставлять.

Стоны омеги всё чаще прерываются всхлипами.

У альфы в груди места живого не остаётся.

Сыльги ожидаемо не понимает. Поначалу. Чует происходящее прямо с порога, потом щурится в ответ на сбивчивые объяснения, но к Бэкхёну, к счастью, проходит.

«Ему плохо, успокой, я… мне лучше ничего не делать».

На большее Чанёля не хватило.

«Я его насиловал, и он, в целом, пережил, но иногда срывается, и сейчас опять боится до истерики» — то, что довольно сложно было бы сказать. Очень больно думать. Невыносимо осознавать. Однако Чанёль повторяет себе чёртову правду, не позволяя инстинктам или оправданиям взять верх.

Сыльги говорит омеге что-то успокаивающее. Тот рыдает отчётливей. Слух не улавливает отдельных слов, но имя Чанёля мелькает точно. Со страхом. Тем самым, как будто ни черта не изменилось, и альфа до сих пор просто кошмар из самых больных воспоминаний.

Чанёль уже не знает, чем заглаживать.

Между рёбер давно бьётся не сердце, а сгусток из вины и желания стать ближе.

Сыльги не возвращается одну острую бесконечность. К счастью, Бэкхён притихает. Хотя запах продолжает густеть.

— Я завернула его в одеяло и успокоила, — опускается рядом девушка. — Ну, как могла. Ему сейчас не слова нужны.

— Спасибо, — кивает Чанёль. — Он… спрашивал что-нибудь про меня?

Сыльги вздыхает устало:

— Шептал, что ты за дверью. И как он боится, что ты зайдёшь. Очень просил тебя не впускать. Чанёль, я думала, у вас всё нормально.

— Нормально, — заверяет альфа. — Просто… Так не всегда было.

Сыльги наклоняет голову:

— И что же было раньше?

Осуждение уже мелькает в прищуре глаз. Готовность сказать, какой Чанёль идиот и ублюдок. Но он и сам в курсе.

— Именно то, что кажется.

— Ты же с него пылинки сдуваешь, — с сомнением проговаривает девушка. — А он на тебя вешается постоянно. Идеальная парочка, мечта фанаток, всё такое…

— Сыльги, — прерывает альфа. — Он что, никогда и ничего об этом не говорил?

— О том, как у вас всё началось? Всегда переводил тему.

По-прежнему не в состоянии рассказывать.

— Всё начиналось примерно так же, как сейчас. Только он меня не знал. И не хотел. Даже физически.

— Не хотел? — усмехается омега. — Несмотря на истинность? Это вообще возможно?

— Он был младше. И… он был напуган.

— А ты, значит, об этом не подумал…

Чанёль закусывает губу. Вот честно, чужое мнение насчёт себя ему меньше всего сейчас нужно.

— Его там ещё не ломает?

— Скоро будет. Ты… зайдёшь?

Не сможет не. Когда омега будет рыдать от боли, а инстинкты разрушат разум до основания.

— К утру он станет адекватнее.

Вспомнит, что давно перестал боятся. А Чанёль будет рядом. Будет осторожным. Обнимать и говорить, как сильно любит. Не оставит места страхам.

— Ты мне ещё всё расскажешь, — берёт с него обещание Сыльги, прежде чем уйти обратно к себе. В дом через дорогу. Там Сехун, его родители, и Чанёль им реально сочувствует, потому что жить в одном доме с четой О должно быть не слишком удобно. Однако сейчас он прислушивается к Бэкхёну за стеной. Надеясь чётко поймать тот момент, когда всхлипы сменятся постанываниями. Шёпотом. Надеждой на альфу и на избавление от боли. Тогда омега сам заластится, не придётся ничего преодолевать, и утром (ну, или к вечеру, или к следующему утру, смотря когда Бэкхёна отпустит) Чанёль будет самым терпеливым альфой на свете. На все вопросы ответит, всем на свете успокоит, принесёт завтрак в постель, докажет, что всё в порядке, и, как бы Бэкхёна иногда ни пробивало на желание прогибаться, это ещё не делает его подстилкой или чем-то подобным. Чем там его обзывал отец.

Хотеть — это нормально.

Особенно если любишь.

Плевать, что конкретно Чанёлю из-за любви было раз в десять тяжелее, чем было бы без неё. Он ведь и так чуть не довёл до смерти омегу, истинного, слабого, того, о ком заботиться надо и защищать до конца жизни. Но всё же когда к этому добавились чувства — человеческие и беспощадные — совесть начала грызть с утроенной силой. Песни начали складываться. В качестве мирного способа избавиться от раскалённых углей внутри. Выплеснуть эмоции в слова и ноты, а не в разбитые костяшки.

Чанёль пытался найти кого-то другого. Давно, не сумев отыскать сбежавшего Бэкхёна и отчаявшись до самого дна. Найти хотя бы на ночь, когда было особенно плохо, когда он пытался жить дальше и не возвращаться к пустым поискам. В итоге никто другой оказался не нужен. Совершенно. Альфа перед парой девушек впервые в жизни так краснел и извинялся, уверяя, что он просто слишком много выпил, и только поэтому у него не встаёт. Хотя телу всегда было плевать на алкоголь. Просто один парень, нездорово-худой, вечно зажатый и ничего не умеющий, слишком прочно засел в голове. Как будто лучше него никого нет и быть не может.

Теперь Чанёль действительно так считает.

Тогда — отрицал, как мог, и не знал, на кой чёрт продолжает искать. Спустя два месяца, три, полгода, хотя шансы на наличие живого Бэкхёна где-то в этом мире давно остановились у нуля.

После того, как альфа нашёл, всё остальное резко стало неважно. И другие девушки с омегами. И то, что Бэкхён при первой же встрече угрожал позвать охранников. И мизерные шансы услышать от него нечто другое. Чанёль обещал исправить себя, исправить омегу, исправить прошлое, и он честно старался, в лепёшку расшибаясь каждый чёртов день. Балансируя между «нужно ему волосы поправить», «он мне пощёчину влепит за попытку коснуться» и «не влепит, испугается, но потом будет плакать, и лучше не надо». Хотя кожа от недостатка касаний горела. А омега забивался по углам и смотрел как на врага.

Чанёль не зря старался.

Чанёль слышит, как его зовут сквозь всхлипы, и он клянётся себе в очередной раз быть осторожнее. Сейчас Бэкхён, если что, не остановит. Не упрётся в грудь и не прошепчет «подожди», или «медленнее», или нечто подобное, с алым на щеках и пульсом за сотню. Всё — на Чанёле.

Чанёль — в океане из сладости, и самоконтроль уплывает куда-то недопустимо далеко. Альфа силится взять себя в руки. Открывает дверь, готовый к омеге на грани срыва.

Бэкхён, кажется, уже за.

Он лежит на животе, подтянув ноги под себя и уткнувшись лицом в одеяло. Воет тихонько. Стоит двери открыться — как голова с взлохмаченной причёской поднимается вверх. В Чанёля упирается умоляющий взгляд. Тонкие черты кривятся во всхлипе, и к тому моменту, как Бэкхён роняет голову обратно, альфа уже опускается у края кровати.

— Тише, — повторяет он в тысячный раз. Обхватывает взмокшие виски ладонями. — Я здесь. Ты… Тебе больно?

Бэкхён кивает. Его тело тем временем, судя по дрожи, прошивает чем-то вроде судороги. Он дёргается, придвигаясь ближе к альфе, пока тот всеми силами сдерживает гул крови в теле.

— Я помогу, — обещает Чанёль, как способен, заботливо. — Можно?

Пока альфа пытается соблюсти правила, Бэкхён теряет остатки рассудка. Тыкается в чужую шею. Прижимает ладони Чанёля к своим плечам. Обнимает, выскуливая нечто тонкое и просящее, и у альфы всё терпение стачивается на следующую минуту. Чтобы выпутать омегу из одеяла. Уложить поверх него, постоянно отцепляя от себя трясущиеся ладони, и поцеловать нормально. Хотя никакого «нормально» не получается — Бэкхён под альфу выгибается, рот ему едва не вылизывает, а скулёж становится ещё тоньше. Испуганней. Как будто омегу сейчас могут бросить или ударить.

Нет, это круто, когда Бэкхён настолько открытый.

В сравнении с его обычным стеснением — верх мечтаний.

Только Чанёль боится навредить, омега (где-то там, за помешательством) боится, что ему навредят, и в груди всё дрожит совсем как чужие губы. Горячие. Влажные. Альфа сам не понимает, в какой момент начинает срывать бёнову одежду. Опоминается только от треска ткани. Но опоминается достаточно для того, чтобы сбавить обороты и добавить нежности. Из-за которой омегу окончательно доводит до состояния безвольного, но очень хотящего. По идее, всё это хнычущее наслаждение природой приготовлено для Чанёля, однако сегодня омеге будет хорошо. Так сильно, чтобы прошлое и плохое забылось ещё немного.

Когда-нибудь не останется ничего.

Только хорошее.

Это не факт, но Чанёль надеется.