Borders

Писк под ухом — такой настойчивый, что игнорировать не выходит. Бэкхён пытается пару минут, но затем разлепляет веки. Видит над собой белый потолок. Думает.

Последнее, что он помнит — это как сгребал покрывало в охапку. Чтобы было что-то, что можно обнимать. А ещё, кажется, омегу подташнивало. Впрочем, в хитросплетении всех тех ощущений совсем не тянет разбираться. Сейчас всё вроде бы в порядке. Не трясёт и не сжигает.

Бэкхён вспоминает. Сопоставляет. По телу словно проехались катком, на языке горчит, а при попытке поднять голову она просто раскалывается. Омега стонет, опускаясь обратно на подушки. В руках колет, и при взгляде на них становится плохо. Там иголки. Катетеры. Несколько трубок, вьющихся к стойке у кровати. Вернее, койке.

Бэкхён в больнице.

Аппарат у кровати начинает пищать чаще. Значит, пульс убыстряется. От страха. От непонимания. Хотя…

Вспомнить таблетки — и всё оказывается на своих местах.

Бэкхён стонет ещё раз. Если бы мышцы не отзывались болью на каждый вдох, то он бы закрыл лицо руками. Или побился бы головой о подушку. Но ему и без того хреново. Чонин однажды после тренировки сказал, что чувствует себя «как дерьмо», и Бэкхён не знает определения лучше.

От лихорадки осталось одно воспоминание. И решения, принятые под ней, уже не кажутся такими уж отличными. Нет, Бэкхён всё ещё хвалит себя за то, что сбежал, просто… Он, кажется, чуть не умер (по ощущениям — как раз в процессе).

Больница — это как-то слишком серьёзно.

Дверь напротив вдруг открывается. Внутрь заходит мужчина в халате, улыбается до жути неестественно и проходит к приборам.

— Как самочувствие?

Язык — распухший и сухой. Говорить таким почти невозможно, так что Бэкхён пожимает плечами.

— Значит, неплохо, — кивает врач, проверяя какие-то трубки. — Ваша жизнь вне опасности. Ядов в организме уже почти нет, нервная система осталась цела, и пищевод не пострадал. Хотя если бы вас привезли чуть позже — то всё были бы не так радостно. Видите кнопку?

Мужчина кивает на кусок пластика у бортика кровати.

— Если что-то понадобится — нажмите, и придёт медсестра. Скорее всего, мы вас выпишем через неделю, после курса капельниц и полной нормализации состояния. По настоянию менеджера, вас будет посещать психолог. Вопросы?

У Бэкхёна их появляется даже два. Первый — зачем психолог, и второй, важнее:

— Кто, — горло дерёт, и он кашляет, да так, что боль в голове вспыхивает фейерверком. — Кто меня привёз?

Собственный голос — сухой и скрипучий (примерно как мышцы). Омега его не узнаёт. На миг боится, что он навсегда таким останется. Потом понимает, что нет, не должен (он же не кислоту глотал), да и агентство тогда вряд ли бы стало тратиться на психолога.

— Ваш одногруппник, — отвечает врач. — Будь я психологом, я бы не рекомендовал, но вам может быть интересно. В интернете уже полно статей на тему вашего… поступка, и фотографии спасения там тоже есть.

У Бэкхёна уже аллергия на свои фотографии. И он надеется, что под спасением подразумевается то, как его, к примеру, выносят на руках. А не то, как Чанёль спасает его в том смысле, в котором хотел. В таком случае Бэкхён бы просто наглотался таблеток ещё раз. Специально. Так, чтобы наверняка.

Хотя забыть альфу он вряд ли бы смог.

Бэкхён старается не волноваться попусту.

— Ваш волк, кстати, просился войти. Его пустить?

— Нет, — Бэкхён отзывается мгновенно, потому что на встречу с альфой ему сейчас не хватит сил. Ни моральных, ни физических. — А как долго я… был без сознания?

— Полтора дня, — врач растягивает губы в улыбке. — Вам повезло. Обычно от таких дозировок умирают, и гораздо быстрее. Волки все такие выносливые? Или только омеги?

В вопросе — исключительно научный интерес. Но у Бэкхёна всё равно паника поднимается колючей волной. Пересиливает даже утомление. И не даёт ответить ни единым словом.

— Не переживайте, этого в статьях нет, — врач замечает его встревоженность. — Разглашать врачебную тайну здесь ни у кого нет права. Так… Для вас настолько сильный организм — норма? Это действительно стоило бы исследовать.

— Я не знаю, — омега пожал бы плечами, но тело и без того словно разваливается. — Честно, понятия не имею. Спросите у Чанёля.

Врач хмыкает:

— Спрошу. Отсыпайтесь, пока есть время.

Бэкхён послушно закрывает глаза.

Оказывается, менеджеру, чтобы зайти, разрешения не нужно. Его просто впускают. Омега просыпается от того, как резко открывается дверь, и в проёме успевает заметить знакомое лицо. Альфа стоит за спиной Ухёна, выше него на две головы, весь в чёрной одежде. Бэкхён видит его только миг, и то смазанно, но… Чанёль кажется измученным. Осунувшимся. Бледным. Он раскрывает рот, чтобы что-то сказать, однако дверь захлопывается быстрее.

Ухён садится у кровати с шаблонно-сочувственным выражением лица.

Интересно, неразглашение врачебной тайны на него распространяется или тоже нет?

По крайней мере, держится менеджер так же, как раньше.

— Здравствуй, — вздыхает он, мнётся пару секунд, а затем переходит к делу: — Мы уже выпустили заявление о том, что ты пытался покончить с собой, не выдержав хейтерских комментариев. С тобой всё порядке и ты вернёшься к деятельности, как только пройдёшь период восстановления.

Отлично преподнесли новым скандалом. Несчастный случай - это одно, а вот попытка суицида - уже повод для нехилой такой общественной дискуссии. Бэкхёну неприятно понимать, насколько слабым его выставили. И он уже хочет, чтобы менеджер ушёл.

Бэкхён старательно притворяется умирающим.

Ухён, к счастью, тоже не горит желанием с ним сидеть:

— Что бы ни сказали врачи, дебют группы — через месяц. Ты должен быть готов, — он улыбается проплаченной улыбкой: — Выздоравливай.

Впрочем, Бэкхёну и притворяться не нужно — тяжесть в голове заставляет прикрыть веки.

Усталость скрывает всё покрывалом из равнодушия. И так удобнее. Можно не думать ни о чём (включая то, как альфа в коридоре опять пытается пересечься взглядами).

Туман и вата царят в теле до самой ночи. Тогда Бэкхёну разрешают ходить (хотя он предпочитает лежать). Он узнаёт, что в палате есть отдельный туалет. И еду приносят. Какие-то вонючие пюре с запахом салата, от которых наверняка стошнит, но которые приказывают съесть. Однако, в целом, жить можно, как бы плохо он себя ни чувствовал. Только внутри осело что-то от голода. Не такое яркое, как во время течки, смутное, но ощутимое. Ноющее. Зудящее на изнанке кожи. Или, может, это из-за альфы за стеной.

Медсестра, пришедшая за тарелками, сообщает, что он очень просил передать некие извинения.

Бэкхёну неловко.

Он ворочается на подушках, проверяя, болит ли ещё голова (ответ — да, при каждом движении). Омега сам не может разобраться с творящимся внутри. Равно как и осознать, что его жизнь этой ночью могла прерваться.

Вернее, не этой.

Врач же сказал про полтора дня.

Бэкхён пялится в идеально-чистую стену.

Стоит только представить — его больше нет, некому пялиться на белые плиты, все старания и чувства тупо ушли в никуда, жизнь закончилась, а он так и не проснулся — и это просто кажется невозможным. Жутко обидным. Пугающим. А потом омега представляет другой вариант — где последние два дня он проводит с Чанёлем — и становится одновременно жарко и страшно.

Альфа вот передаёт извинения. Ждёт уже кучу времени.

Вряд ли после стольких стараний на тему заботы он попытался бы всё порушить. Скорее уж действительно хотел помочь. Как привык. Как знает. Если смотреть на всё без паники, то… Он же не был жестоким. Другое дело — что слишком настойчивым. Резким и пугающим. Бэкхён бы и сейчас вырывался, но…

Есть что-то ещё, что не даёт заснуть с чистой совестью.

Омега пытается отвлечься. Думает о том, как его передоз обставили в статьях. Хотя здесь интереснее — как отреагировали люди. Бэкхён не уверен (и он не хочет в такое верить), но, если судить по всем прошлым реакциям — ему бы посоветовали повторить суицид и пожелали бы удачи этой следующей попытке.

Скоро нужно будет опять улыбаться в камеры.

Без Чанёля это было бы сложнее. Потому что Чанёль вытаскивает неудачные ситуации, Чанёль отвлекает лишнее внимание на себя, Чанёль первым выходит на сцену, накрывает пледом, делится едой, болтает, советует, гладит по волосам и ещё сотня разных моментов, вплоть до того, что кажется уже кем-то необходимым.

Как минимум, Бэкхён ему должен. Хотя бы разговор. Только выйти к альфе — не решается. После того, как он поднял на поверхность все страхи омеги и заново напомнил об уязвимости, увидеть его — значит покраснеть до самых ушей. И, может, расплакаться. Клубок связей между ними — настолько запутанный, что скоро начнёт душить. А ещё есть обида. Чанёль ведь не имел никакого права прибивать к стене, когда Бэкхён был беззащитнее всего. Какими бы ни были причины.

Омега не мог не сбежать. Таблетки — это уже от отчаяния. Чтобы не чувствовать, насколько альфа может быть ему нужен.

Зато теперь Чанёль сидит у палаты. Долго. Действительно долго.

Бэкхён не знает, что со всем этим делать.

Медсестра приходит ещё раз. Омега не успевает посмотреть в проём, но альфа наверняка там был.

— Ваш одногруппник всё ещё хочет с вами поговорить, — сообщает она, вынимая иглы из катетеров на бёновой руке. — Не советую гулять, около здания сейчас полно людей, журналистов там всяких, но коридор — в вашем распоряжении.

Когда-нибудь с Чанёлем точно придётся встретиться. Посмотреть в глаза и сделать вид, что ничего не было. Никакого повторения старых поцелуев. С принуждением и дрожью по телу.

В груди жжёт, словно сердце кислотой облили. А ещё — ноет. Выкручивает нервы тоской и волнением.

— Доброй ночи, — желает медсестра. Бэкхён кивает — взрыв боли в голове уже не такой громкий, как раньше. Тело восстанавливается. Но с разумом и отношениями, какими бы они ни были, работает другая логика. Чем дольше тянуть, тем больнее будет. Им обоим. Наверное. Если Чанёлю и вправду не наплевать.

Омега решает выйти. Переговорить, успокоиться и жить дальше. Что-то вроде «привет, давай сделаем вид, что ничего не было, не трогай меня, пока». И благодарность за спасение. Ничего лишнего. Ничего, могущего изменить жизнь. До разума постепенно доходит — жизнь штука очень и очень хрупкая. А у Бэкхёна и психика далеко не железная. И то, и другое давно уже на грани. Если перешагнуть — то будет либо нечто новое и лучшее, либо (вероятнее) та темнота после потери сознания. Бэкхён хочет сохранить хотя бы то, что есть.

Он поднимается с кровати. Впервые видит больничную пижаму полностью (а не только рукава), и она оказывается до жути зелёной. Спокойненькой такой. Это могло бы быть забавно — суицидник в зелёной пижамке. Или, скорее, Бэкхён побаивается выходить, вот и думает о всякой ерунде. Растягивает время лишними мыслями. Притом, что с телом всё относительно в порядке. Только метка, разбухшая, болит раза в три сильнее обычного.

Двигаться — тяжелее, чем омега ожидал, и на пороге он едва не падает. В поисках равновесия хватается за косяк. Шум по ту сторону стены точно услышали — альфа, как подсказывает чутьё, подходит куда-то совсем близко.

Бэкхён вздыхает воздух, в котором ещё нет (вернее, почти нет) чужого запаха. Распахивает дверь.

Чанёль — прямо напротив. Такой же, каким был за спиной менеджера. Только переживающий гораздо больше, судя по насквозь больному взгляду. Бэкхёну под таким неуютно. Напоминает, что вообще-то он чуть не умер. И снова заставляет самому себе казаться слабым. Отвратительно слабым. Вплоть до того, что сказать всё нужное у Бэкхёна не выходит. Вместо этого он произносит:

— И давно ты здесь? — стоять становится тяжелее, так что омега приваливается к стене. Альфа, заметив, тут же указывает на обитую чем-то мягким скамью.

Омега слишком утомлён, чтобы разводить скандалы по каждому поводу. Он просто садится. Позволяет Чанёлю примоститься рядом. Альфа… странный. Как будто в нём что-то надломилось. И поэтому он теперь сжимает ладони в замок. Держится на невиданном расстоянии в несколько сантиметров. Даже смотрит не на Бэкхёна, а в стену прямо перед собой. Постоянно. Зато когда кидает на омегу взгляды — тому приходится не по себе. От того, насколько покрасневшие у Чанёля глаза. Насколько тёмные мешки под ними.

— Если ты скажешь, я уйду, — наконец произносит он осипшим голосом. Омега знает этот голос. Такой бывает, если долго плакать. Надрываясь и сдерживаясь.

— В смысле… из больницы? — уточняет омега. Хотя для чего-то столь простого вид альфы слишком уж похоронный.

— Нет, уйду… — Чанёль уставляется в пол, — из агентства. Из твоей жизни. Ты же этого хотел?

Хотел.

Только сейчас такая перспектива пугает последующим одиночеством.

Бэкхёну не хватает духу прямо сказать «останься». Но вот как-то отвлечённо отговорить он пытается:

— А как же музыка? Слава, сцена, деньги, в конце концов?

— Музыка? — альфа усмехается, однако в этой усмешке уже ничего прежнего не осталось. Лишь что-то переломанное и адски грустное. — Бэкхён, мы занимаемся чёрт знает чем, но точно не музыкой. А слава… Господи, да я когда вынес тебя из того хостела, там куча людей скопилась. Я орал, чтобы кто-нибудь вызвал скорую, а они все только фотографировали. Ты умирал у меня на руках! Понимаешь? А они снимали. Все. Кроме какой-то девочки, но… Она, наверное, ещё просто не успела прочитать таблоиды.

Бэкхёну, кажется, не стоит их читать. Хотя он всё равно прочитает, конечно же.

Судя по боли, которая звучит в словах про «умирал на руках», омега много пропустил, пока валялся без сознания.

— Я никогда о чём-то таком не мечтал, — сбивичиво продолжает альфа. — Пришёл в агентство, чтобы достать тебя, но… Это точно была плохая идея. Я давно видел, что мне лучше уйти, просто… надеялся, что ты сможешь меня простить. Всё ведь становилось лучше. Ты вот сидишь рядом, слушаешь меня, а пару месяцев назад не стал бы, верно же? Тебя бы держать пришлось, иначе бы ты убежал, а если бы я держал, то ты бы плакал и вырывался, и… Если честно, я поначалу вообще не знал, как это исправлять. Но я пытался. Видимо… недостаточно. Раз ты себя убить пытался. Чтобы не быть со мной. Так что я лучше уйду. Только не делай больше с собой ничего, хорошо? Пожалуйста. Я не выдержу, если с тобой опять что-то случится. Тем более — из-за меня.

Альфа поднимает голову к потолку, прикрывает глаза, и это Бэкхёну тоже знакомо. Так делают, когда пытаются не заплакать.

Чанёль, который плачет — это за гранью понимания.

А ещё он тоже считает, что Бэкхён пытался суициднуться. Можно было бы оставить его так думать, мучаться и винить себя, но Бэкхёну этого делать не хочется. Чанёль никогда не казался настолько разбитым. И где-то внутри есть твёрдое убеждение в том, что Чанёль не должен таким быть. Омега открывает рот, чтобы сказать правду. Облизывает пересохшие губы. Однако альфа успевает быстрее:

— Ты не представляешь, насколько я жалею, — он поворачивается к Бэкхёну, рукавом вытирая влагу с щеки. — Никогда бы не подумал, что за пару дней тогда смог сделать всё настолько… ужасным. Чтобы ты настолько меня ненавидел. Я бы опять попросил прощения, но это же бессмысленно, да?

Бэкхён замирает. Кивнуть — значит обрубить все отношения с альфой. Сказать же что нет, смысл есть — это значит почти простить. То есть пойти против всех собственных убеждений.

Чанёль трактует молчание не в свою пользу.

— Просто… Знай, что я бы никогда больше не сделал тебе ничего плохого, — альфа вдыхает судорожно. — А тому Чанёлю, который делал, я бы сейчас ноги переломал. Чтобы он даже подойти к тебе не смог.

Бэкхён вжимается в стену затылком, чувствуя, как кислота на сердце разъедает сильнее.

Чанёль нравится. Давно и упорно. А когда он извиняется со слезами на глазах и готов уйти, спасая тем самым от самого себя… Это же верный показатель того, что омега ему важен. Важнее его, Чанёля, желаний.

Бэкхёну, как и ему, жаль. Раз всё получается именно так. Тупиково. Больно. Альфа глядит с теми же чувствами во взгляде:

— Я бы что угодно сделал, чтобы у нас всё началось по-другому.

Бэкхён молчит несколько секунд. Кусает губы. Надеется, что соврать станет легче, однако ничего подобного не происходит. Его не отпускает. Давит. До тех пор, пока он не произносит:

— Я тоже.

Лицо Чанёля из трагичного меняется в удивлённо-неверящее. И надеющееся. Осторожно так. Недоверчиво.

— То есть… Я могу остаться?

Выдержка, необходимая для слов, кончается. Бэкхён только кивает.

— А обнять тебя?

Омега мотает головой:

— Не надо, — Бэкхёну тоже хочется плакать. — Но уходить тоже не надо.

Альфа опять усмехается.

— Ну и что мне делать? — звучит шутливо, однако вопрос наверняка является настоящим. — Может, хоть за руку взять?

Бэкхён придвигается ближе и сам сжимает чужую ладонь. Как всегда, горячую. Выдыхает, чувствуя, что в груди становится легче:

— Я не пытался себя убить, — объясняет он, пока чужие пальцы поглаживают кожу. — У меня просто не получалось вытерпеть. А таблетки помогали. Немного.

— Но ко мне ты всё равно не пришёл, — кивает альфа. — Так ты… всё-таки не ненавидишь?

— Нет, — говорить правду, оказывается, не так уж и сложно. Легче, чем постоянно обороняться.

— Обижен?

Омега опускает голову в кивке.

— Боишься?

Голова склоняется ниже.

— Значит, будем держаться за руки, — констатирует Чанёль, а затем вдруг давит смешок. — Знаешь, если бы мне раньше сказали, что я буду на седьмом небе просто от того, что держу омегу за руку, я... Я бы так заржал, если честно. Никогда не думал, что это может быть настолько важно.

Звучит почти что неуместно из-за романтичности. Едва ли не невозможно. Но цепляет другое. Потому что разум ищет, за что зацепиться ради перемены темы. А тема-то интересная. Из числа тех, которые омегу давно волнуют, на самом деле.

— Я же у тебя не первый?

Чанёль, кажется, давится воздухом:

— Ты сейчас серьёзно?

— А что? — омега ощущает, как уголки губ расплываются в ухмылочку. Альфа зарывается в волосы свободной рукой:

— Просто… в такой момент…

— Но мне любопытно, — добавляет Бэкхён.

Чанёль вздыхает, собираясь:

— Нет. Не первый. Обычно, если твоего истинного нет в стае, то он где-то на другом полушарии и вы вряд ли встретитесь, так что… Я не видел особого смысла ждать. Тебе что, подробности нужны?

Бэкхён кивает. Чанёль плюс неловкость — это действительно забавно. Тот тем временем вздыхает ещё раз:

— Ладно. Во-первых, была одна девушка. Человек. Мне было пятнадцать, это была какая-то вечеринка, я тогда впервые напился, и… Ну, короче, тогда многое было впервые. Хотя не сказать, чтобы я что-то хорошо помнил. Во-вторых, была омега. Я ей нравился, и она однажды всё построила так, чтобы я оказался у неё дома во время течки. Скажем так, всё прошло… прямо по её плану.

Бэкхён вдруг понимает, что ему совсем не нравится это слушать. И нечто подобное представлять. Чанёль, который не с ним — это какой-то неправильный Чанёль. Трудно осознаваемый. Как и то, что Бэкхён наверняка проигрывает всем тем девушкам.

— Потом был ты, — продолжает тем временем альфа. — Это плохо, я знаю, но… Мне никогда так сильно башку не сносило. Это-то и было сложно. Понимать, как круто может с тобой быть, хотя ты отбивался и шарахался. И выбирать постоянно, что сделать, если хочется одновременно успокоить и… и взять. Я неправильно выбирал, и про перелом ног — это я серьёзно, просто… Инстинкты — это правда жёстко. Я вообще не знал, что такое бывает. А после смотреть на других было уже неинтересно. Так что… Вот. Сижу и держусь за ручку. Тебе же нормально?

От того, что Чанёлю неинтересно смотреть на остальных, ещё и приятно.

— Думаю, тебе задавать вопрос о других не стоит?

Бэкхён фыркает:

— Если бы это был какой-нибудь Чонун, то я бы и правда таблеток наглотался. А понравиться мне уже, наверное, в принципе никто не может?

— Кроме меня, — дополняет альфа. — В теории, конечно же. Понравиться. Тут не обязательно, и я не давлю, и…

— А твой отец? — перебивает Бэкхён, чувствуя, как разговор опять сползает в не самую уютную тему. — Что с ним?

Задавать вопросы — так все желаемые.

Хотя при виде того, как альфа меняется в лице, Бэкхён немного жалеет.

— Его убили, — отвечает Чанёль глухо. — Он постоянно спорил с властями, хотел отсудить землю в пользу резервации, и… Его нашли почти год назад. Вскрытое горло, несколько ножевых и прочих тяжких телесных. Матери в стае всегда было тяжело. После того, как её мужа убили её же сородичи, с отношением окружающих стало совсем плохо. А... твоя мать? Она мертва?

— Мертва, — вторит омега. Вспоминая о немного ироничной детали: — Кстати, она тоже таблетками отравилась.

— Специально? — для Чанёля, похоже, это звучит дико.

— И целенаправленно, — добавляет Бэкхён. О причинах — о том, как её пустили по кругу и как отец клялся, что сам забил бы её до смерти — говорить совсем не тянет.

— У тебя… хоть кто-нибудь был? Из близких?

Бэкхён пожимает плечами. Чанёль вздыхает, откидываясь к стене:

— Может, я всё-таки обниму?

Омега, то ли из упрямства, то ли по инерции, отказывает.

— Если когда-нибудь захочешь, только скажи.

— Не рассчитывай на то, что я захочу, — потому что если альфа будет рядом только из-за этого, то лучше бы его совсем не было. Бэкхён совсем не знает, сможет ли перебороть тревогу внутри. Понадобится ли ему это вообще. А если альфа устанет ждать, в то время как омега успеет ему поверить… Будет даже больнее, чем было. Гораздо больнее.

— Конечно, — отзывается Чанёль. Накрывает его ладонь обеими своими. — У тебя очень холодные руки.

Видимо, поэтому Чанёль начинает их греть.

Вроде бы ничего такого, ладонь в ладони, но на них косятся медсёстры у стойки неподалёку. И самому Бэкхёну всё кажется слишком уж тактильным. Он такое плохо переносит. Желание смыться просыпается сразу. Даже если прикосновения заметно успокаивают взбаламученность внутри.

— Мне говорили много спать, — оправдывающимся голосом сообщает омега. Поднимается на ноги. Чанёль поднимается тоже, хотя близость к Бэкхёну это продлит секунды на две, не больше.

Нужно будет ещё спросить у врача, как долго они не знали, что омега выживет. Впрочем, главное здесь — сколько Чанёль так думал, раз успел настолько издёргаться.

Выясняется, что откачали Бэкхёна быстро, чуть меньше часа — и сердце забилось безо всякого барахления. Но Чанёлю явно хватило с головой.

А ещё Бэкхён ненавидит психологов. Как минимум, одного, который приходит каждое утро и то произносит шаблонные фразы, то задаёт жутко личные вопросы.

— Если держать проблемы в себе, то они не исчезнут, — вещает он, когда Бэкхён опять притворяется полумёртвым и не идёт на контакт. — Будут только расти, как раковая опухоль. А знаешь, что делают опухоли?

— Убивают? — омеге забавно видеть на чужом лице это сочувствие, за которое наверняка немало заплатили.

— Именно. Поэтому проблемы нужно решать. А для начала — признавать. Проговаривать.

Увидеть его физиономию после «меня пару раз изнасиловали в четырнадцать, а до этого били постоянно, а сейчас ненавидит огромное количество людей, давайте, решайте эти проблемы» было бы ещё забавнее. Но делиться с ним хоть чем-то — абсолютно незачем. Бэкхён просто терпит по полтора часа в день.

Зато потом приходит Чанёль. Рассказывает о том, что они уже репетируют будущий дебют. И извиняется ещё раз десять. Называет себя идиотом, заверяет, что не полез бы, если бы не течка, и явно боится сделать что-то не так.

Это даже могло бы быть милым. Смотри Бэкхён без призмы из страхов, искривляющей картинку.

Впрочем, со временем призма истончается.

Однажды приходят и остальные трейни. Скорее ради журналистов у больницы, чем ради самого омеги в ней. Но пожелания выздоровления звучат более чем искренне. Чунмён хлопает по плечу, а Чонин заявляет, что никакие хейтерские мнения не стоят тех таблеток.

Бэкхён бы рад объяснить ситуацию, однако палиться в своей принадлежности к омегам наверняка не следует. Сейчас к нему относятся вполне себе нормально. А новость в стиле «я из тех, кого так любят снимать во всякой порнухе» не может на это не повлиять. Вряд ли в хорошую сторону.

В интернете и без того полно подозревающих.

Учитывая, какая паника на лице альфы с фотографий у хостела — ничего удивительного здесь нет.

— И прости, что я сказал, где ты находишься, — на прощание говорит Исин. — Я бы не стал, но Чанёль нас всех по очереди припирал к стене и угрожал черепа проломить. В итоге ты остался жив, так что всё в порядке, верно же?

— Конечно, — Бэкхён давит смешок.

Чанёль сказал, что просто их поспрашивал.

— Ещё бы он попробовал умереть, — усмехается Чондэ. — С таким-то альфой в паре.

Лицо краснеет как от пощёчины. Чондэ добавляет:

— В дуэте, я имею в виду.

Усмешечек вокруг омеги становится куда больше.

Похоже, Бэкхёна подозревают не только в интернете.

Следующим утром менеджер отвозит домой. Не в общежитие — в новое здание с двумя этажами и маленькими комнатами. У них с Чанёлем — одна на двоих. Альфа, сообщая об этом, старательно делает вид, что оно само так получилось. Бэкхён, переступая порог, прикидывает масштабы катастрофы.

Масштабы — тесные. С двумя кроватями, столом и шкафом на двоих.

— Если хочешь, я могу спать на диване внизу, — извиняющимся тоном обещает альфа.

Бэкхён решает попробовать без дивана. В конце концов, Чанёль под боком нужен для одной новой идеи. Он же говорил, что песни помогают выплеснуть эмоции?

Омеге очень нужно написать свою.

Что-то про боль и необходимость, чтобы всё гложущее и грызущее перестало сидеть в груди. А альфа поможет с музыкой. В свободное время. Которого почти нет. С утра — тренировки хореографии к новой песне, днём — разучивание треков к альбому, вечером — опять танцы. Всё сложнее, чем раньше, потому что вместо пяти в группу собрали целых семь участников. И каждый должен двигаться синхронно с остальными. До каждого градуса в изгибе рук.

Омега жалеет, что пропустил первую неделю практики, когда Чанёль был наиболее неловким. Хотя, если начистоту, он и сейчас не особо вписывается в общий рисунок. Но хореограф почему-то ничего с этим не делает. А продюсер обоим волкам не даёт почти никаких партий. По крайней мере, две строчки после целой песни кажутся каким-то издевательством.

По итогу, группа и без волков могла бы справиться со своими программами.

Бэкхён знает, что кто-то должен быть на заднем плане, но одно дело — знать, и другое — быть.

— Наверное, они не хотят привлекать к вам лишнее внимание, — предполагает Чунмён. — Чтобы не провоцировать лишних скандалов.

Бэкхён надеется на его правоту. Хотя интуицией чует, что здесь есть нечто куда более запутанное. Для них с Чанёлем не сулящее ничего хорошего.

Ближе к ночи Бэкхён портит один лист бумаги за другим, пытаясь создать нечто важное. То, что может кому-то помочь. Что ему самому очень нужно было услышать. Быть не в порядке — это нормально. Всегда есть тот, кто утешит и вытащит. Если вдруг такого человека нет — послушай песню. Кричи и плачь, но не сдавайся.

Показывать результаты Чанёлю — боязно, однако он читает, сдвинув брови с серьёзностью, а потом обещает помочь. Вроде как с музыкой. Хотя судя по обеспокоенному взгляду — ещё и с тем, чтобы таких песен больше никогда не захотелось писать.

Бэкхён не отбивается от таких взглядов. В этом не видится никакого смысла. Только лишние усилия, глупые и бесплодные. Спасибо вечной вымотанности, омега даже спит в одной с альфой комнате без особых проблем. Тот тем временем и коснуться его без чёткого согласия не решается. А когда омега собирается переодеваться, всегда тактично исчезает.

В общем-то, Бэкхёну вполне комфортно. Если не считать того, как страх иногда прорывается наружу, стоит Чанёлю слишком резко двинуться. И как голод по альфе ежесекундно подтачивает нервы.

Подвешенное состояние напрягает, чем дальше - тем сильнее.

Бэкхён, как и Чанёль, ведёт себя так, словно всё в порядке. А не висит на паутине из тоненьких ниточек.