Borders

Archive of Our Own beta

Log In

Site Navigation

FandomsBrowseSearchAboutSearch Works 

Work Search:  tip: austen words:10000-50000 sort:title

Actions

Entire Work ← Previous ChapterNext Chapter → Chapter IndexComments Share Download

Work Header

Rating:ExplicitArchive Warnings:Rape/Non-ConUnderageCategory:M/MFandom:EXO (Band)Relationship:Byun Baekhyun/Park ChanyeolCharacters:Park ChanyeolByun BaekhyunAdditional Tags:Underage Rape/Non-conAngstIdolsHurt/ComfortAlternate Universe - High SchoolFirst TimeLanguage:РусскийStats:Published:2018-03-10Completed:2018-07-04Words:113437Chapters:26/26Comments:16Kudos:249Bookmarks:5Hits:3645

Границы

vasi_lina

Chapter 18: восемнадцать

Chapter Text

О них начинают писать статьи. Бэкхён читает каждую. Начиная рассуждениями про историю, расизм и поп-культуру, и заканчивая «пятью причинами, почему дебют волков провалится». С последним омега даже мысленно спорит. Потому что нет, их песня — не набор фолк-мотивов, и петь они умеют, и уж точно люди не станут игнорировать их из ненависти. Из ненависти люди, наоборот, будут обращать внимание. Много внимания. Директор именно на ненависти и строит всё. Вряд ли в получившейся конструкции будет возможно жить, но… Бэкхён надеется. Практикуется. И, в общем-то, это всё, что ему остаётся.

Он уже думает закрыть ноутбук (пора на тренировку, да и куча хейта — это не лучшее начало дня), однако под очередной копией тизеров вылезает ссылочка. Любопытная очень. Обещающая открыть всю правду о «новых звёздах».

Омега подводит курсор к ссылке. Ударяет пальцем по тачпаду. И находит целое расследование про него и про Чанёля.

На тренировку можно и опоздать, альфа у двери всё равно прождёт столько, сколько потребуется.

Понимать это, кстати, довольно приятно.

Читать же о том, сколько у Чанёля приводов в полицию (хулиганство, поджёг и нетяжкие телесные), а заодно — комментарий офицера («дикий, нелюдимый, ему в тюрьму с тринадцати пора»), оказывается далеко не так приятно. Хотя, в принципе, ожидаемо.

Зато следующего заголовка омега совершенно не ожидает.

«Бён Бэкхён — сирота, бездомный и алкоголик».

Ну, то есть, ладно с сиротой — если журналист не нашёл отца, то это только хорошо (а если отец умер — то ещё лучше, Бэкхён, конечно, плохой сын, но ему не стыдно), просто… Причём тут бездомный, и уж тем более — алкоголик?

Омега, хмурясь, продолжает читать.

«В своей нынешней школе юный айдол не появляется совсем. В прошлой учителя вспоминают его с трудом. Характеризуют как тихого и асоциального. Зато, к моему удивлению, много интересного рассказал школьный сторож…».

Бэкхён стонет и бьётся лбом о клавиатуру. Сторож. Тот дедуля, который его пару раз находил. Омега ещё не знает, что именно старик сказал, однако его уже хочется избить его же шваброй.

На экране тем временем мерцает текст о том, как малолетний беспризорник напивался до настолько бессознательного состояния, что спал прямо в кладовке и даже на улице.

«Хотя, возможно, это был не только алкоголь — все мы знаем, сколько запрещённых веществ в чести у этих животных».

К «животным», «собакам» и просто «тварям» омега уже привык достаточно, чтобы не обращать внимания. Остальное же — такой абсурд, что над ним смеяться хочется. Истерично, потому что для тысяч прочитавших это правда. И вопрос в конце статьи — «допустимо ли, чтобы нам пел уголовник и наркоман?» — для них имеет смысл.

Бэкхён просто пялится в экран, пытаясь понять, что делать с такими статьями. Как реагировать. Но затем он вспоминает — агентству же именно скандал и нужен. Они реагировать точно никак не будут. Можно, конечно, выставить в инстаграм письмо в стиле «про меня всё врут», но ему же не поверит никто.

Люди хотят ненавидеть.

Чанёль советовал не читать и не задумываться, но омега так не может.

В дверь кто-то осторожно стучит, и по этой самой осторожности можно понять — альфа. Кто угодно остальной просто бы зашёл.

— Всё в порядке? — как будто с омегой за несколько минут мог случиться какой-то кошмар.

Статьи — это повседневность, Ухён так говорил.

— Уже иду, — отзывается Бэкхён, закрывая браузер. Хотя проверить перед этим ютуб не забывает. Видеотизер выложили вчера. И циферки под ним — уже почти два миллиона — пугают жутко. Омега бы почитал комментарии, но выходить к альфе заплаканным совсем не хочется.

Чанёль улыбается при виде него и окидывает беспокойным взглядом.

— Куртки ты принципиально не носишь? — а затем улыбка превращается в какую-то заигрывающую: — Или это чтобы я делился с тобой своей?

Бэкхён не любит признавать то, каким нищебродом является, однако желание осадить альфу пересиливает:

— У меня просто нет курток.

Чанёль тут же стирает улыбочку. Возвращает беспокойство, толкая дверь ладонью:

— Так давай я куплю.

— Я не стану носить то, что ты купишь.

Вздох за спиной подсказывает — альфа всё ещё пытается пробить ту стену, в которую Бэкхён замуровался. А затем плечи накрывает знакомой уже тяжестью:

— Тогда надень хотя бы эту.

Куртка Чанёля — на несколько размеров больше нужной, и Бэкхён отказался бы, но… Не в первый же раз он в неё кутается. А на улице действительно холодно. И омега очень плохо переносит холод.

Чанёль вечно горячий как печка, настолько, что иногда об него хочется банально греть руки. Бэкхён себе не позволяет, однако желание касаться никуда не девается.

Альфа выглядит так, словно хочет что-то сказать, однако молчит до самого агентства. Чанёль в принципе чем дальше, тем аккуратнее становится. В сочетании с не менее заметным (в некоторые моменты) желанием завалить омегу на первую попавшуюся поверхность, эта его боязнь сказать что-то не то даже кажется забавной.

К счастью, на тренировках говорить не особенно надо. Только повторять одни и те же три минуты. Отрабатывать до автоматизма. Бэкхён панически боится забыть всё прямо на сцене. Чанёль хоть и кажется спокойным, но практикуется с не меньшим усердием. Даже когда бесконечные прогоны начинают казаться бессмысленными. Каждый день. По нескольку часов. С периодически проверяющим менеджером.

До дебюта — всего два дня.

Напряжение заставляет голос срываться.

Прыжки, шаги, развороты, ноты.

Бэкхён устаёт быстрее альфы, и, как правило, концом тренировки служат несколько падений на ровном месте. Чанёль, когда помогает встать, всегда улыбается совсем неподходяще тому факту, что омега грохнулся на пол.

Чанёль-то зато может несколько секунд вполне легально подержать его за руку. Или даже за талию, если Бэкхён норовит опять свалиться.

Он устаёт.

Дышит тяжело, вытирает пот со лба и стоять нормально не может из-за того, как мышцы в ногах потряхивает.

Дебют — через два дня, однако сейчас омега сползает по стене и упирается в коленки лбом.

Людям всё равно ведь плевать будет на то, как хорошо они выступят. Прицепятся к чему угодно. И выпотрошат в куче отрицательных мнений. Понимание этого немного… уничтожает. Давит постоянно сотнями строк, которые Бэкхён про себя уже прочитал.

Он действительно устаёт. Морально и физически. До того редкого состояния, когда даже не отодвигается от Чанёля. Пусть садится рядом. Пусть упирается плечом в плечо. В конце концов, на чужое можно положить голову.

Омега, конечно же, не кладёт, но сама возможность искушает.

— На сегодня всё?

Бэкхён отрывается от коленок, чтобы кивнуть. И поднять взгляд к потолку. Потому что на сердце давит физически ощутимо. До желания ныть, очень долго и бесполезно, на то, как несправедливо всё выходит.

Чанёль, по идее, должен чувствовать то же самое. Но выглядит постоянно вполне себе бодро. Справляется. Каким-то образом.

— Как у тебя получается… Ну, не думать о том, что про нас пишут? — Бэкхёну нужен его рецепт. Жизненно необходим. — Меня вот наркоманом уже назвали, и… Жить же тяжелее становится.

Чанёль тоже возводит взгляд к потолку. И вздыхает сочувственно:

— Я к такому давно привык.

— Но ведь чтобы привыкнуть, то что-то делал, — омега уже почти что просит о помощи. — Ты же не всю жизнь с людьми жил.

— Да, просто… — у альфы на лице написано, что он не горит желанием об этом говорить. Однако для Бэкхёна — продолжает: — В стае меня тоже не очень любили. Дразнили в детстве, а потом просто избегали или пытались унизить. За то, что мать — человек. Волки почему-то думали, что я из-за этого должен быть слабее них.

Судя по усмешке, Чанёль это опровергал самыми убедительными методами.

Бэкхён даже понимает его. Едва ли не против воли, но понимает. Быть изгоем — это ему знакомо, и это действительно отравляет жизнь.

— В человеческом мире всё стало ещё проще, — в усмешке прибавляется горечи. — Раньше я в городе бывал только вылазками, и… Я правда привык, что я здесь всем подряд враг. А если говорить о том, как с этим справляться, то… Вообще, бить людей мама мне запрещала, но это правда лучший способ. И пар спустить, и от проблемы избавиться. Хотя потом проблем обычно только прибавляется, если честно. А более мирно — я вот песни писал. Помогает выплёскивать чувства. Агрессию там. Злость. Или…

Чанёль вдруг запинается. Опускает голову, избегая бёнова взгляда.

— О тебе у меня тоже есть, — завершает наконец альфа, явно затратив немало сил на признание. — Но там ничего толкового, на самом деле. Просто… обрывки. О том, какой ты красивый, какой удивительный, и… как мне жаль. За всё.

Бэкхён тоже упирает взгляд в паркет. Чанёль, он… не врёт. Он раскаивается, и исправить сделанное пытается искренне. Заметно по поступкам, по осторожности, по тому, какая тоска звучит в голосе. Только у омеги внутри — клубок из испуга, обиды и кучи всего непрощённого. Он ничего с ним сделать не может. Даже если от чужого «мне жаль» в груди больно, дрожит и готово на что-то надеяться. Бэкхёну нечего ответить. Хотя Чанёль ответа ждёт, и он-то точно надеется. Почти минуту. А затем неуклюже меняет тему:

— Я, кстати, тоже читал ту статью, про уголовника и наркомана. И… Ты правда спал где попало?

Вот только тему выбирает не лучшую.

— Да, — Бэкхён говорит так спокойно, как только может. — На улице — это после того, как я от тебя сбежал, а в кладовке — после… ну…

— Я понял, — Чанёль не заставляет его продолжать. И прикладывается головой о стену со стуком, от которого омега вздрагивает.

Чанёлю жаль. Чанёль вот на его глазах себя немного калечит. Только Бэкхёна всё ещё мучает:

— Почему ты меня тогда бросил? — слёзы опасно горячат глаза, но лучше уж он расплачется ещё раз, чем вопрос продолжит буравить мозг. — Просто… бросил. Как какой-то мусор.

Тело уже начинает ощутимо трясти, и омега замолкает. Закрывает глаза — перед ними опять образы из прошлого, которые нужно выжать из разума — и ждёт. Он сотни раз прокручивал те образы в голове, обдумывал, перемалывал, и то, как он валяется под столом и рыдает в одиночку, казалось едва ли не худшей частью. Ему было плохо. Ужасно плохо. И Чанёль по соседству, у которого сейчас дыхание сбивается от волнения, его такого не оставил бы подыхать. Омега уверен. А в прошлом альфа мог хотя бы, чёрт знает, обнять, извиниться, попытаться успокоить или сослаться на какое-то безумное влечение. Бэкхён бы не простил, но… Стало бы не так тяжело дышать. Если бы позаботились, когда он нуждался больше всего.

Чанёль его бросил.

Должно быть, поэтому сейчас вцепляется в собственные волосы до однозначной боли.

— Я… — стук об стену раздаётся ещё несколько раз. — Мне было стыдно. Наверное. Если честно, не знаю, но… Я же думал, что ты так, для виду ломаешься, и тебе всё понравится в итоге. Мы же истинные. Идеально друг другу подходим и всё такое. Но… Ты так дрожал после всего. У меня ладонь из-за слёз была полностью мокрая. И ты дёргался от каждого слова. Как будто я тебя ими бью. Поэтому… Я понаделся, что это просто потому, что омегам в первый раз всегда больно, и что ты без меня сам со всем разберёшься и успокоишься. Поймёшь, что ничего страшного я не сделал. Я… Я не знал, что только хуже делаю. Прости. Пожалуйста. Или… Не прощай, если не можешь, только не плачь сейчас! Я смотреть не могу на то, как ты плачешь. Особенно когда мне сделать ничего нельзя. Слышишь? Ну, не всхлипывай, я… Я мудак и никогда тебя не трону, только не плачь, пожалуйста!..

Чанёль всё-таки приобнимает его за плечи. Очень осторожно. Легко. И если бы он раньше сказал, что не может видеть бёновы слёзы, то омега бы просто посоветовал отвернуться. Вот только сейчас язык почему-то не поворачивается так послать. И это заставляет волноваться ещё больше, потому что… Не должно быть такого. Чтобы альфа сидел рядом, утешал и гладил сквозь ткань. Чтобы Чанёлю было плохо, и Бэкхёну из-за этого — тоже.

Не должно.

Омега рывком встаёт на ноги. Без чужой руки на плечах холод гуляет по коже. И Бэкхён выходит, надеясь, что Чанёль не станет идти за ним. Тогда Бэкхён точно пошлёт. И довольно громко. Его трясёт не на шутку, нервы — на взводе, и при выстреле он точно что-то убьёт. Что-то очень хрупкое, появляющееся между ними. Несмелое и болезненное. Но если это разрушить, то будет ещё больнее.

Поэтому Бэкхёну становится жаль, когда дверь за спиной открывается с резким стуком. Однако вместо извинений или просьб звучит только:

— От холода ты тоже дрожишь, — и альфа прямо в руки пихает куртку. — Вернёшь дома, я тут как-нибудь сам.

Бэкхён не успевает отказаться только из-за удивления.

И, возможно, того, хрупкого.

— Слушай… Можно я сейчас тебя обниму?

То ли вместо того раза, когда бросил, то ли просто очень хочет прижать к себе. Понять Бэкхён тоже не успевает. Его просто сгребают в охапку и утыкаются носом в шею. Каким-то чудом даже при таком порыве оставаясь заботливым. Пульс учащается, но…

Бэкхёну не страшно.

Чувствовать, как чужие руки покоятся на лопатках, и горячее дыхание по коже, и «хороший мой» прямо на ухо. Только мурашки бегут по спине и тепло разносится по венам. Это не повод, чтобы не оттолкнуть, однако сегодня омега вообще везде опаздывает.

Чанёль сам его отпускает. Улыбаясь при этом от уха до уха. Отворачивается от Бэкхёна и возвращается (хотя вернее было бы сказать — заставляет себя отвернуться и вернуться) в зал.

Хрупкое трескается по швам. «Хороший мой» — это в принципе не по правилам и ни в какие рамки. Оглушает. Однако… Нравится, наверное. Если быть честным хотя бы наедине с собой.

Бэкхён устал.

Бэкхён сваливает всю вину за разговор, куртку и объятия именно на усталость.

Следующим утром он полон новых сил.

Поэтому Чанёлю, который стоит с подарком в руках, приходится куда сложнее.

— Тебе же всё равно нужно в чём-то ходить, — осторожно убеждает он. — Я только рад отдать тебе своё, но это всё-таки не слишком удобно…

И он разворачивает пуховик, упакованный в полиэтилен, с видом «вот-это-будет-гораздо-удобней».

— Раз тебе так неудобно, я больше не надену твою одежду.

— Ты же знаешь, что я не это имею в виду, — страдальчески отвечает альфа.

— Ты же знаешь, что у тебя я ничего не возьму.

Потому что подарок — это что-то вроде первой стадии принятия, негласное обязательство, и вообще, будет неудобно отшивать Чанёля и вышагивать при этом в его подарке.

— Значит, я тебе это даю не как альфа, а как одногруппник, — изворачивается Чанёль. — Забочусь о том, чтобы наш певец не простудил горло.

Сути это не меняет, однако спорить становится сложнее.

— Нам же скоро выступать, — напоминает альфа. — Послушай, я в жизни тебе об этом не напомню и ты ничего мне не будешь должен…

Чанёль, сам того не зная, подаёт идею.

— Я буду должен, — заявляет омега. — Отдам, как только нам выдадут первую зарплату.

Это компромисс, и альфа, подумав, кивает. Хотя что-то подсказывает — для вручения денег за ним придётся гоняться по всей общаге. Учитывая разницу в физических силах, не факт, что у Бэкхёна даже после погони получится.

Завтра — дебют. Результаты их работы увидит весь мир. Омега старается не питать ложных надежд, но всё же часть его верит в лучшее. Есть же группы, которые заявляют о себе всякими дерзкими-боевыми концептами, и ничего, все понимают, что это концепт и никто никого не собирается рвать на части. А потом и вовсе умиляются на всяких шоу и желают дороги, устланной цветами.

Ладно, Бэкхён надеется.

Понимать, что гнёт давления, который он чувствует, увеличится в десятки раз, слишком уж неприятно.

А ещё менеджер обещает до жути плотный график. Якобы их ради рейтингов захотят все подряд, от музшоу до кулинарных передач, и запихнуть их агенство тоже хочет всюду.

С экрана шоу кажутся весёлыми, но, вероятно, изматывать будут не хуже тренировок.

Бэкхён не знает. Бэкхён просто ждёт каждую невыносимую минуту ожидания.

Ночью спать не получается. Клип обещали выпустить прямо в полночь, и сначала омега обновляет канал агентства. Затем — пялится на ютуб-страницу, осознавая, что это всё по-настоящему. Им с Чанёлем клип уже показывали. Монтаж превратил кучу отрывков в историю о том, как пара волков бегает по городу (особенно зрелищно — по крышам), громит чьи-то квартиры, угрожает чиновникам и вообще ведёт себя крайне неподобающе. И поёт периодически.

И циферки под клипом растут с каждым обновлением страницы.

Чертовски странно понимать, лёжа под одеялом, что прямо сейчас ты становишься знаменитым. Но волнительно — адски. Хотя внешне ничего не происходит. Омега — всё тот же. Мир вокруг — меняется. И, какой-то своей частью, прямо сейчас вертится вокруг него.

Если бы не волнение, чувство было бы великолепное.

Бэкхёну кажется, что от волнения его скоро стошнит.

Сразу двое каналов забанили клип, официально — за не-корейский язык исполнения. А вот третий — не забанил. И на рекламе уже показывают чёрно-красную заставочку, обещающую «HOT DEBUT». Вот только сам дебют на музшоу ещё нужно записать. Сегодня. Почти сейчас.

Бэкхён стоит за сценой, на которой заливается какой-то голосистый мэтр из прошлого поколения. Поёт почти что сам, в отличие от девочек до него. И поёт своей жутко распиаренной «уникальной манерой», глотая звуки и, если честно, как-то мямля.

Звукорежиссёр объяснял, что волки будут петь поверх записи. То есть и голосом понтануться можно, и ошибки скрыть. Не такая ответственность, как для полностью живого выступления. Зал небольшой — сотни три человек с лайтстиками. Пара дублей. Куча профессионалов, которые устроят всё по высшему классу. Хотя внутренности всё равно словно крюком подцепили и притянули прямо к горлу.

Певец тянет что-то невнятно-шепелявое, а со стороны Чанёля вдруг слышится смешок:

— Он поёт как с членом во рту.

Уважение уважением, но на фоне нервозности шутка и из Бэкхёна выдавливает смешок. И слушать мэтра нормально он теперь больше не может. Характеристика альфы — самая точная из всех возможных. Или, как минимум, самая ржачная.

— Ты намного лучше, — подбадривает Чанёль. — Не бледней, ты из-за той визажистки и так почти призрак.

Альфа и сам бледнее обычного (и не только из-за макияжа), однако Чанёль отвлекает от паники внутри, и…

У Бэкхёна не получается не быть благодарным. Немного скрытно. И стыдно даже для себя.

Певец на сцене захлёбывается слюной.

— Чёрт, я серьёзно, он будто отсасывает кому-то, и прям в это время поёт о великой любви, — продолжает разряжать обстановку альфа. И с уважением старших тут жутко строго, и сама шутка жутко грубая, однако заходит на отлично. Омега прыскает в кулак, на мгновение даже забывая о страхах.

Правда, последняя съёмка мэтра-минетчика уже почти всё, так что скоро выходить волкам.

Бэкхён повторяет себе, как хорошо всё выучил, и вообще они с Чанёлем не сальтухи крутят и не ультразвук берут, но не помогает никак. Выходить на ярко освещённую сцену к куче людей, которые, возможно, только утром писали ему пожелания смерти…

Омеге страшно. Он почти готов сбежать в ближайший туалет, запереться изнутри и наплевать на любые перспективы.

Действительно страшно.

Из зала доносятся вопли и аплодисменты. Камеры вокруг сцены отъезжают на свои места. Свет гаснет, пока на экране появляются новые декорации. Опять чёрный с красным. Под цвет одежды, в которую их вырядили. Той, из тизеров. Вплоть до ошейников. Конкретно Бэкхёну он немного мешает дышать. А сзади, к поясу штанов, прицеплена тяжёлая коробочка. Провода от неё вьются к металлической конструкции на лице. Микрофон оттягивает ухо. Звукорежиссёр советовал ещё его придерживать во время партий. И по сцене уже давали прогуляться. Совсем небольшой.

— Готовы? — подлезает под плечо девушка из стаффа. Поправляет микрофоны, пока камера неподалёку снимает. Волки готовятся выступать. Омега пытается соответствовать Чанёлю рядом и выглядеть поуверенней.

Люди уходят со сцены, унося лишние декорации.

— Минута до выхода, — сообщает откуда-то мужской голос.

Бэкхён не верит, что через минуту сможет скакать по сцене а-ля дикий зверь.

Секунды тают жутко быстро.

Чанёль уже напрягается — он к камерам должен буквально выпрыгнуть. Потом — зачитать с полминуты без перерыва, и потом появляется Бэкхён.

Он не готов к тому, как скоро раскатываются биты. И краски на экране начинают мелькать, превращаясь то в волчью морду, то во что-то окровавленное. Выглядит круто. Мощно. Чанёль складывает губы так, словно присвистывает, однако самого свиста нет — микрофоны-то уже подключены, шуметь нельзя. Омега считает секунды.

Три, два, один…

Альфа, глубоко вдохнув, шагает вперёд. Врывается на сцену, а из зала тут же доносится прорва криков. Чанёль в них будто ныряет, и чёрт знает, каким чудом он умудряется встать как надо, читая в микрофон рычащий текст. Смотрится гораздо менее живо, чем на репетициях. Что-то подсказывает, что двигается альфа на автомате (соображать перед толпой вопящих зрителей вряд ли возможно).

Три, два, один…

Опаздывать нельзя, однако выйти под электрический свет — это как подняться на эшафот. Ноги забивает ватой. Омега себя не помнит, когда поднимается на ступеньку вверх и, как учили, выходит на сцену с широким взмахом руки.

Лампы ослепляют, камера у сцены едет прямо на Бэкхёна, а зал опять шумит громче всяких выносимых пределов. Публика — прямо перед омегой. Десятки голов и кричащих лиц. Музыка тем временем льётся дальше. Секунда отделяет Бэкхёна от его партии. А в голове — ни единого слова.

Бэкхён понимает, зачем были нужны многочасовые повторы.

Из головы вылетают и движения, и песня, и собственное имя, однако тело помнит, что делало сотню раз. Рот открывается, чтобы из него вылетели зазубренные строки. Звуки всплывают в памяти за мгновение до того, как оказываются на языке. Омега тут вообще ни при чём. Он — просто какой-то неумелый проводник. И звуки он поганит, но тут вытягивает запись. Мышцы тем временем сокращаются по отработанной схеме. Двигаются. Бэкхён самому себе видится роботом, который выполняет вбитую в него программу. Меняется местами с альфой, прыгает, жестикулирует резко. Старается не смотреть в зал.

Впрочем, точно, им же говорили работать на камеры.

Чёрные объективы — безлики и безмолвны, ездят туда-сюда. С ними проще.

Способность мыслить постепенно возвращается. Бэкхён, правда, всё равно ей не пользуется, полагаясь на мышечную память. Вот у Чанёля глаза уже перестали быть остекленевшими — он на зрителей нападает, громко и хрипло, чертовски сильно во всём этом антураже.

Бэкхён просто надеется не свалиться в обморок.

Нервную систему перегружает цветами, запахами, звуками, и минуты песни проходят быстрее, чем когда-либо. На последних нотах омега в принципе не понимает, каким образом справился. Но он, вроде бы, справился. Сделал же всё, что репетировал. Как-то сделал.

Зал шумит с утроенной силой.

Похоже, эти девушки готовы вопить вообще кому угодно.

От их реакции изнутри распирает какое-то новое чувство. Радость, гордость, триумф, нечто яркое и сильное, в каждой клеточке тела. От пяток до макушки — мурашки. Энергия бьёт внутри. Нервы перегружают уже другие впечатления, полностью крышесносные, и омега в жизни не чувствовал себя лучше.

Чанёль рядом — одновременно поражённый и прямо-таки светящийся. Бэкхён, наверное, выглядит так же.

Выползший из-за камеры оператор показывает большие пальцы.

Нужен ещё один дубль.

Наверное, Бэкхён даже сможет техничность заменить на живость.

В любом случае, оказывается проще. И поёт омега осознанней — остаётся надеяться, что для монтажа возьмут эту звуковую дорожку. Зал опять кричит и приветствует, откликаясь шумом на каждую особенно громкую строчку.

Чувство влияния на такое количество публики — невероятно.

Эмоциональный подъём ещё сильнее захватывает.

После окончания декорации на экране гаснут. На сцену вытаскивают какие-то облака, а волков сгоняют в гримёрку. Ждать результатов. Чанёль по пути поднимает руку, и Бэкхён без раздумий отбивает ему пять. Он не питает надежд на какие-нибудь награды, но… Они с альфой неплохо выступили. И это начало.

Продолжение — это почти час ходить в гримёрке туда-сюда, от зеркал к двери, будучи не в состоянии спокойно сидеть. Наплевать на улыбочку Чанёля, который наблюдает, сидя в кресле. Ассистент, зовущий на сцену, и вовсе повергает в панику.

А результаты неожиданно заставляют подавить смешок.

Волки — первые по просмотрам. Вторые по цифровым продажам (а значит, слушать песню людям нравится). Но зато по голосованию они последние. Чуть больше трёхсот голосов против нескольких тысяч у другой группы. Ведущая, качая головой, говорит о самой большой разнице в истории.

— Мы вообще историческое событие, — шепчет Чанёль, наклонившись к омеге. Вокруг тем временем сыплются блёстки и конфетти.

Заряд энергии не отпускает до сих пор.

К сожалению, утомление приходит быстро.

Песня — это одно дело, но вот на шоу все подряд каналы просят их за огромные (Бэкхён однажды слышал переговоры) деньги. С волками же о деньгах никто не говорит. Омега в принципе их не видит. Правда, заикаться об этом времени нет — Ухён возит их от одной студии до другой, покупая иногда еду и делая фотографии. Что самое забавное — сна в расписании не предусмотрено в принципе (вернее, тут действует остаточный принцип), а потому как-то сама собой зарождается привычка спать в любом месте и в любое время. Чаще всего таким местом оказывается плечо альфы, который тёплый, большой и удобный, а ещё — совершенно не против. И в здравом уме Бэкхён не стал бы к нему прислоняться, однако усталость и калейдоскоп вокруг творят странные вещи с разумом.

Куча придурковатых ведущих, тупых конкурсов и камеры, камеры, камеры. Обсуждения о том, что будет обсуждаться, заготовка шуток, иногда — какие-то серьёзные разговоры. Но это редко. Однажды ведущий спрашивает (с жутко выбешивающим высокомерием):

— Как, по-вашему, почему все новости о волках — это сведения полиции о грабежах, убийствах и насилиях над людьми?

Бэкхён не знает, что ответить (с ним такое часто). Зато Чанёль улыбается в тон ведущему:

— Может, потому, что об убийствах и насилиях над волками полиция не говорит вообще ничего?

Ухён за камерами хмурится, операторы качают головами, а ведущий затыкается (всего на пару секунд, но это уже достижение).

Обычно же шоу — это рассказы о себе, игры и мерзкие наказания за то, что не смог, например попасть в огромную клейкую мишень таким же клейким шариком после того, как тебе завязали глаза.

Чанёль попадает, и вот это обидно.

Ещё обиднее — когда Бэкхён стоически поедает лимон-наказание (оператор берёт крупным планом), а альфа за ним не сдерживает ржач.

И всё же — он рядом. Постоянно рядом. Гладит по волосам, когда Бэкхён засыпает на десять минут дороги, вытягивает неловкие ситуации на шоу, спорит с менеджером, когда тот убеждает их записать видео с кавером женской группы (в платьях и на каблуках), делится едой (её постоянно не хватает), и он совсем не стыкуется с тем Чанёлем, которого омега боится.

Когда на площадке три десятка человек, куча камер, а Бэкхёну нужно непринуждённо о чём-то болтать, за альфу хочется цепляться как за единственного знакомого. И того, кто на одной с Бэкхёном стороне.

Прятки в огромном торговом центре — это весело, однако коллективное высмеивание всей волчьей породы, устраиваемое любыми ведущими, просто-напросто оскорбляет.

Шутки про собак — это вообще классика.

Проверка «невероятных способностей» — что-то получше, Бэкхён влёгкую различает еду по запахам, однако сама задумка тоже туповата. «Удивительные возможности волчьего тела» и тому подобные заголовки немного безосновательны. Оправдало бы такое разве что сцепка в прямом эфире, но до этого, к счастью, никто не додумывается.

Бэкхёна всерьёз считают крутым альфой, как бы он ни мазал при метании вслепую.

По два шоу в день, где-то — два часа, где-то — эпизодическое появление, и усталость постепенно становится образом жизни. Ухён запрещает отказываться от того, что предлагают ведущие, приказывает веселиться и улыбаться.

Бэкхён делает, что прикажут, даже когда вытворять херню перед кучей людей хочется меньше всего.

Хочется спать.

Особенно — на плече Чанёля.

К нему всё внутри тянется, и от этого Бэкхён тоже адски устаёт. Борется, конечно, потому что нельзя отходить от давно принятых решений, однако усталости этого не объяснишь. А Чанёль служит надёжной и заботливой постоянной. В мире, который каждый день меняется. Впрочем, тут стирается само понятие дня — просто есть время, в которое омега снимается, есть время, когда он куда-то едет, и, совсем немного, свободного.

В один из моментов дороги, когда солнце уже клонится за здания, выходит первое из шоу. То, музыкальное. Бэкхён смотрит его с телефона Чанёля (очередная вынужденная близость). Болтовня ведущих, выступления, подготовка к ним. Наконец — вырезка из клипа волков и внушительный закадровый голос. А затем, вместо всех тех слов, которые омега под диктовку говорил на камеру (о глубоком смысле и важном концепте) показывают съёмку из-за угла. Лица видно в полоборота, однако голоса слышно замечательно. В ту самую минуту, когда Чанёль шутит про член во рту. А смех после слышно ещё лучше.

Тот же самый голос поражается неуважению к сонбэнниму.

Чанёль ударяет себя по лбу, а Бэкхён стонет, упираясь в его руку.

Плевать на выступление, плевать на то, каким паинькой он был на всех последующих съёмках. Люди запомнят грубость. Плюс один к аргументам не принимать никаких волков. Они же насмехаются над известным певцом. Нагло и дерзко. Такое не прощают.

Бэкхён давно уже не читал комментариев о себе (банально не хватает времени). Но теперь точно можно сказать, что ничего хорошего там не будет. Хотя выступление смонтировали мощно. Омегу за самого себя гордость берёт.

Монтаж — это в принципе магический инструмент. Бэкхён понимает его суть в полной мере благодаря всем последующим передачам. Ладно Чанёль — он частенько отшучивается слишком грубо да и в целом, выглядит не слишком дружелюбным. Однако телевидение и из Бэкхёна делает кого-то другого. Скрытного, тихого, зато смешки от грубостей Чанёля — крупным планом. Те редкие моменты, когда омегу спрашивали о важном, и он говорил важное — про то, что музыка для него причина жить, например — просто-напросто не показывают. А конкурсы и игры превращают в клоунаду. С язвительнями надписями во весь экран. С вставленным смехом и самыми неудачными сценами из всех.

От такого подлога становится противно.

Бэкхён хорошо (слишком хорошо) знает, каково это — быть использованным. Вот только раньше пользовали исключительно тело. Сейчас же — его самого. Как минимум — образ. Впрочем, для людей разницы нет.

Чанёль смотрит в окно свинцовым взглядом.

Волна съёмок стихает через пару недель. Её результаты будут всплывать на экранах ещё пару месяцев. А дальше менеджер обещает уже новый дебют, с группой. Скандалов не избежать, но агентство только к ним и стремится. Любой пиар — хороший пиар. Особенно если вспомнить, что известность — это деньги.

Их должно быть очень много. За продажи, за интервью, за шоу. Спросить у Ухёна Бэкхён не решается, а потому однажды подходит к Чунмёну. Измождённому не меньше, чем он сам.

Пока волков гоняют по студиям, трейни выбиваются из сил.

Бэкхён, если честно, всем сердцем радуется тому, что не участвует в соревновании за дебют.

— Перечитай контракт, — советует Чунмён. — Тебе должен идти только какой-то процент с доходов, в нашей компании это обычно не больше пяти или десяти. Но это если уж ты главная звезда и у тебя какой-то суперэксклюзивный договор. К тому же… Прежде чем ты начнёшь получать свои пять процентов, ты должен отработать всё, что агентство на тебя потратило. Тренировки, проживание, съёмки. Ты, например, отработаешь быстро — всего полгода плюс вы уже известны. Мне повезёт, если я свою первую зарплату получу… Ну, на третий год примерно.

Бэкхён не знал. И он шёл на сцену не для того, чтобы деньги гребсти лопатой, просто от несправедливости кричать хочется. Прямо в лицо всем тем менеджерам, создавшим для них с Чанёлем шумиху из ненависти.

Они действительно известны. Как «первые айдолы, у которых хейтеров больше, чем фанатов». И осознавать это — полноценно больно. Даже когда омега перестаёт выходить в интернет.

Он теперь знаменитость, но какого-то специального ощущения так и не появляется. Бэкхён просто устаёт до шатающихся ног каждый раз, когда Ухён их забирает. А всё остальное время — не вылезает из комнаты, отсыпаясь. И омега правда не понимает, как айдолы говорят об искусстве, творчестве и прочем значимом. Для него айдольство оказывается каждодневной (временами — дебильной) работой.

Хотя ещё есть визжащие девушки по пути от машины до очередного здания. Чёрт знает, откуда они берутся и как узнают расписание. Ухён говорит улыбаться и махать рукой.

Бэкхён машет обеими, морщась от фотокамеры, которую какая-то школьница суёт ему под нос.

Иногда его даже толкают, или задевают баннерами, и тогда уже Чанёль прикрывает — перехватывает за плечи или накрывает своей курткой.

От чужого запаха внутри уже едва ли не до крови царапает.

Омега плачет стабильно, раз в пару дней, от утомлёния, от альфы, от попавшегося на глаза мнения (хотя Ухён на этот счёт сказал с умным лицом, что «ненависть — это не мнение»).

Бэкхён стремился к мечте, как мотылёк — на свет. А попал в доменную печь. Из которой выход — только один, идти ещё дальше, где рано или поздно сгоришь.

Бэкхён плачет.

Дольше обычного, словно все чувства распылись в лужу, и он не в состоянии её вычерпать.

Бэкхён не сразу понимает, насколько это ужасный знак.

Эмоции кидает из одного полюса в другой. Температура с утра повышается, а к обеду его уже бьёт озноб. День сегодня — свободный, так что Чанёль на кухне замечает бледность. Омегу к нему уже не тянет — приковывает. С каждым вдохом. С каждым взглядом, который скользит по коже. С каждым чёртовым глотком чая, который Чанёль заварил.

Поэтому Бэкхён смывается из кухни и запирается в собственной комнате.

Он не тратит времени на отрицания, потому что кучу раз о таком читал. Какой-нибудь банальный грипп к нему уж точно не пристал бы. Здесь другое. Здесь на первый день скачет температура, на второй — желания, а на третий омега уже ползёт к альфе. Если, конечно, сил хватает на то, чтобы ползти. Бэкхён помнит, как тяжело было конкретно ему. Если ничего не изменится, то он будет валяться абсолютно безвольным существом и рыдать от боли.

Чанёля хочется уже сейчас. Плевать на стены внутри и снаружи. Жар в теле стекает куда-то вниз, и ладони потеют. Это не то тёплое чувство, которое разгоралось от чужой куртки на своих плечах. Это — болезненное и нездорово-сильное. Грозится перерасти в полное безумие. И страх возвращается соразмерно желаниям.

Чанёль относится по-человечески. Бэкхён боится это терять. Потому что к тому, кто периодически превращается в скулящую подстилку, нормально относиться невозможно. А ещё есть боль. Унижения. Обида.

Всё то спокойное, иногда даже хорошее из списка ассоциаций с альфой уничтожается за секунды. Слетает, словно шелуха. Какая разница, как ласково он смотрит, если он уже вбивал в стол до сорванного горла?

В кровать, правда, до стонов, но так только унизительней. Когда ставил на колени и лицом в подушку.

Омега упирается кулаками в стену и контролирует дыхание. Он не позволит. Снова превратить себя в игрушку — не позволит.

Чанёль стучит в дверь, спрашивая, всё ли в порядке.

Бэкхён не отвечает.

Бэкхён пытается понять, как мог ему улыбаться последние пару недель, и поражается своей наивности. Немного заботы — и он весь таял. Как будто она может перевесить то, что было прежде. А ведь альфа наверняка ждал. Ждал, когда его начнёт пожирать жар. И у него скоро не останется выбора. Его самого не останется.

— Бэкхён? — доносится из-за двери обеспокоенно, и низкий голос баламутит страхи внутри. Вытаскивает их на поверхность. Кожа от этого становится чувствительней.

Процесс не может идти так быстро, и многое Бэкхён наверняка сам себе надумывает, однако остановиться не получается. Хотя он пытается. Время есть, и за это время нужно куда-то сбежать, спрятаться и забаррикодироваться.

Чанёль стучит ещё настойчивей, а Бэкхён срывающимся голосом просит уйти.

Альфа слушается.

Сердце стучит тяжело и глухо.

Чанёль подбирался к нему, и даже успешно, однако закрепиться не успел. И всех его стараний для доверия — недостаточно. Критически мало. Может, когда-нибудь, в будущем, омега будет способен думать иначе. Сейчас — не получается. Впрочем, он не особо и пытается. Представать перед альфой беспомощным и ничего не соображающим — главная фобия. Отдавать себя в его руки, которые постоянно были жестокими. Ласковость в последние недели так и не переубеждает.

Бэкхён старается собраться.

Он что-нибудь придумает, перетерпит и будет жить дальше. Никто его не тронет и никто ничего не узнает. Омега пока не знает, как он это устроит, но устроит обязательно. Часов десять-пятнадцать дееспособности ему ещё точно обеспечено. Что бы ни началось потом — Чанёля рядом не будет. А дальше всё опять пойдёт своим чередом.

Бэкхён не очень удачливый, в его жизни ничего и никогда не шло по плану, однако сейчас просто обязано пойти. Иначе сама жизнь сорвётся под откос. Паника внутри — лучшее тому подтверждение.

Омега не выдержит, если страхи опять воплотятся в реальности.