Borders

Бэкхён не может нормально жить днём и спать ночью.

Не лучшее сочетание для прямой дороги к дебюту.

Следующим утром практиковаться с Чанёлем почему-то особенно неловко. Словно ночью была не просто прогулка (ладно, нелегальная прогулка), а нечто более значимое. И омеге не нравится. Ему неуютно и некуда себя деть, когда альфа сидит в тридцати сантиметрах. Разглядывает его лицо с необоснованным вниманием. Улыбается. Тепло и преувеличенно-дружелюбно. Якобы безопасно. Тянет руку, чтобы поправить бёнову чёлку, и вздыхает, когда тот отворачивается.

Хотя чёлку давно пора постричь.

Омега бы и сам её обкромсал, если бы стилистка-нуна не запретила ещё месяца три назад.

Но зато Бэкхён поёт так, как надо. В общем и целом. Чуть развязней, чем мог позволить себе прежде, громче и проще. Чанёль зачитывает с хрипотцой, и, когда Чунмён заглядывает в комнату, Бэкхён показывает большие пальцы.

Чунмён переживает то ли о них, то ли о них как части его будущей группы (ничего ещё не решено, но не прокатят же его с дебютом после стольких лет стажировки). А ещё через Чунмёна зачастую передают приказы. Сейчас вот — идти в агентство к обеду, туда, где студия звукозаписи соседствует с фотографом.

Куда бы им ни нужно было в итоге, омега переживает. Из-за микрофонов и из-за камер. Он нигде не чувствует себя уверенно. Тем более — рядом с альфой, который потягивается (слава богу, полностью одетый) и заявляет, что пообедать в таком случае нужно пораньше. Бэкхён, в общем-то, согласен. Просто делать вместе с Чанёлем что-то сверх необходимого упрямо не желает. Поэтому по пути на кухню тормозит в ванной на несколько минут. Моет руки, смотрит на пятнадцатилетнего себя и давит побуждение переодеться. Одежда за время пребывания в комнате альфы успела им пропитаться. Только новая одежда не поможет, потому что запах пристаёт к самой коже. Бэкхён пытается привыкнуть и игнорировать — ничего другого не остаётся.

Тот вариант, в котором на вопрос о поцелуе он отвечает согласием, просто не вариант.

Альфа на кухне уже дожидается чайника, высыпая приправу по двум тарелкам.

— Если бы мама узнала, что я четвёртый день подряд питаюсь одним рамёном, она бы сама меня убила, — Чанёль усмехается, но не факт, что шутит.

Бэкхён бы отказался от лапши, которую тот ему заваривает, потому что он не просил, и из-за этого — злится. Но на фоне урчащего желудка выглядело бы как минимум глупо.

Чанёль тем временем аккуратно накрывает миски с рамёном жёлтыми тарелочками. Весь из себя домашний. Только фартука поверх рубашки не хватает.

Бэкхёну было бы смешно, однако от такого альфы колет под сердцем и теплеет в груди. Об омеге не так уж и часто заботились. Почти никогда, если быть точнее. Так что Чанёль, когда ставит перед ним лапшу, словно бьёт между лёгких. Прицельно. Прямо по мягкому, живому и бьющемуся. С силой, достаточной, чтобы сбежать захотелось раза в три сильнее.

Бэкхён опускает голову, выдавливая тихое «спасибо».

— Хочешь ещё чего-нибудь? — спрашивает Чанёль вместо нормального человеческого «пожалуйста», после которого разговор можно было бы закончить.

Так омеге приходится сказать ещё и «нет», тонущее в клубах ароматного пара.

— Точно? — альфа протягивает ему палочки. — Тебе нужно есть больше. Чтобы с ногой всё было в порядке.

Когда Бэкхён забирает палочки, мотая головой, чужая рука скользит по его на две секунды дольше необходимого. Случайностью это быть не может. Как и взгляд Чанёля, такой тёплый, что им масло можно топить. В Бэкхёне что-то точно так же тает. Приливает к горлу, мешая протолкнуть в него еду.

— Или хотя бы чая? — с надеждой спрашивает альфа. То ли заглаживает вину за то, как вчера заставил рыдать, то ли просто воодушевился тем фактом, что Бэкхён согласился сидеть на одной с ним кухне.

Соглашаться, конечно, не стоило.

Всё равно пережёвывать рамён, когда на омегу с такой умилённой улыбкой пялятся, ему куда сложнее обычного.

— Что-то не так? — Чанёль замечает, с каким трудом ему даётся еда. И всё никак не начнёт сам есть. Бэкхён испытывает чертовски неправильное удовлетворение, когда отвечает:

— Ты, — и альфа поворачивает голову, резко, как от пощёчины. Его палочки ударяются о миску с каким-то печальным звоном.

Омеге сердце колет неожиданным сожалением. Из-за него уже себе хочется влепить пощёчину. Потому что не должно быть никакого сожаления, как бы грустно Чанёль ни ковырялся в тарелке.

— Бэкхён, — обращается он после паузы длиной в несколько вдохов. — Я просто приготовил еды. Ну зачем ты сейчас огрызаешься?

Ответ — очевиден, а из-за раздражения он срывается с языка быстрее, чем омега думает об уместности:

— Чтобы ты меня не трогал.

У Чанёля уголок губы ползёт вверх, словно альфа сейчас усмехнётся и скажет, мол, не смеши, я могу тебя трогать вне зависимости от того, что ты там говоришь, делаешь и хочешь. Метку тоже дёргает. Бэкхён готовится героически выдержать очередную демонстрацию его уязвимости, выйти из кухни с гордо поднятым подбородком и, возможно, немного поплакать (очень тихо, чтобы Чанёль не узнал), однако тот ничего такого всё же не говорит. Только:

— Тебе не нужно меня бояться, — и тем самым он пропускает сразу несколько шагов в разговоре. Те, где должна была быть цепочка от огрызаний до их причины — страха — и дальше, к обещаниям альфы, что страхи не подтвердятся. Чанёль же моментально переходит к сути. Понимает ведь её. Видит.

Интересно, о том, как сложно его не бояться, он хотя бы догадывается?

Вместо того, чтобы спросить, Бэкхён пожимает плечами максимально неопределённо и запихивает в себя чёртов рамён.

Вкусный, кстати. Сложно сказать, хорошо ли Чанёль готовит, но вот лапшу он заваривает мастерски.

А ещё у него что-то не то с отцом, его почему-то избегают в стае, кто-то пытался его убить, и тысяча разных «кто-то, что-то, где-то», на которые ответов нет.

Бэкхён ведь ничего об альфе не знает. И ему чисто по-человечески интересно.

— Хочешь что-нибудь спросить? — это ненормально — так тонко чуять его настроение, но Чанёль чует. А в Бэкхёне не то чтобы вина давит за тот печальный звон палочек, но какие-то отголоски вины. Шелест в самом мозгу, не дающий просто проигнорировать.

— Ничего, — Бэкхён отвечает вслух, вежливо, и чтобы успокоить шелест, этого достаточно.

Чанёль, качнув головой, наконец начинает просто есть лапшу.

Бэкхён присоединяется, стараясь не подавиться.

— Вот это находка, — кивает одобрительно продюсер, пока Чанёль за стеклом читает во всю мощь лёгких. И стекло в студии — довольно толстое, однако Бэкхёну за ним всё равно мурашки полосуют кожу. Альфа надрывается, сжимая стойку микрофона обеими руками, и у него вены на шее вздуваются от напряжения. Выделяются тёмными линиями. Голос же, рычаще-хриплый, безжалостно впечатывается в мозг. Где-то рядом с наиболее болезненными воспоминаниями. Потому что пугают низкие ноты примерно на том же уровне. Резонируют по костям, заставляя ёжиться и натягивать рукава до самых пальцев.

Когда музыка заканчивается, а альфа снимает наушники, пытаясь отдышаться, Бэкхёну кажется, что идеальнее звучать уже не может. Это ведь было именно то, что нужно. Диким и звериным переплелось с музыкой. И продюсер улыбается очень даже довольно. Но это не мешает ему наклониться к микрофончику на столе, чтобы сообщить Чанёлю:

— Ещё раз, — и альфа смотрит примерно с тем же удивлением, что и омега. Но кивает, выпрямляя спину.

Бэкхёну хочется застонать в голос, потому что сейчас по нервной системе опять раскатятся низкие ноты. Выбьют воздух из лёгких и мысли из головы. Он стискивает коленки, стараясь как можно меньше стать на своём стуле. Сцепляет руки в замок. Опускает плечи.

Чанёль начинает читать, и все усилия идут прахом — взгляд сам к нему притягивается. Лепится намертво. Пока тело бросает то в жар, то в холод из-за тембра чужого голоса. Чанёль не смотрит на омегу, когда читает (и хорошо, значит, думает не о нём), однако пробирает его всё равно. Конкретно так пробирает. До пульса в самых ушах и повлажневших ладоней.

Бэкхёну бы самому отдышаться.

А ведь скоро придётся петь.

К третьему прогону омега выскальзывает из комнаты под предлогом туалета.

Они записывают свою первую песню, и пусть она — не совсем то, чего хотелось бы, ответственность всё равно давит на плечи. Вместе с волнением. Неуверенностью. Как будто это не Бэкхён каждую чёртову ноту выучил за последние несколько дней. Репетировал в собственной голове уже пару сотен раз.

Просто чтобы занять время, он гуляет до туалета и обратно. Когда возвращается, продюсер наконец выпускает Чанёля из стеклянной клетки. Чтобы внутрь прошёл уже Бэкхён. Он знает, что делать — надевает огромные наушники и кладёт листики с текстом на подставочку. Регулирует высоту микрофона, потому что у Чанёля рот находится там, куда омега едва достаёт лбом. Контролирует дыхание, которое так и норовит сбиться под взглядом продюсера. И альфы, устроившегося на стуле прямо за ним.

Чанёль улыбается ободряюще.

Омега закрывает глаза.

Из динамиков сверху голос продюсера спрашивает, готов ли Бэкхён начинать. Он вряд ли готов, но всё равно кивает. На сцене же никто ждать не будет. И уметь сосредотачиваться необходимо уже сейчас.

Биты вливаются в уши. Не с самого начала, однако секунд двадцать у омеги ещё есть. Чтобы вдохнуть глубже. Настроиться на нужную тональность. Вспомнить, как звонко разбились стёкла в особняке Чонуна. Самому Бэкхёну таким звонким быть нельзя — нет, ему стоит ниже и немного тягуче.

Воспоминания о прошлой ночи, пусть и кажутся какой-то сказкой, которая вообще была не с ним, заставляют уголки губ приподняться.

Он поёт. Стараясь, чтобы голос звучал не слишком напряжённо. Попадая в ноты и в ритм.

Приятно понимать, что хотя бы чему-то он уже твёрдо научился.

С последним словом омега открывает глаза и видит… Возможно, ему кажется, однако во взгляде Чанёля легко читается гордость. За которую ему как минимум хочется дать пощёчину.

Да, Чанёль помогал практиковаться, но дело здесь в другом.

Если бы Чанёль не вбил в него кучу страхов, то практики понадобилось бы меньше.

— Давай ещё раз, — говорят динамики над стеклом.

Второй круг — легче, чем первый. И выходит действительно лучше. Бэкхён, вспомнив один из советов Суён, расправляет плечи и чуть ли не насильно расслабляется. Чтобы получать удовольствие, а не чисто технично петь. Третий прогон звучит ещё эмоциональней. На четвёртом прогресс достигает потолка, но продюсер всё равно приказывает повторить.

Когда омега выходит из будки, он уже раскрасневшийся и разошедшийся. Даже альфа не особо сбивает настрой. И Бэкхён готовится возвращаться домой, однако продюсер заявляет, что их уже десять минут как ждут стилисты.

— Сегодня ещё что-то? — уточняет альфа, которого это явно не радует.

— А вы думали отдыхать? — растягивает губы мужчина. — Вас уже поставили на конвейер. Сегодня ещё съёмки фототизеров, завтра дорабатываем песню, потом хореографию, затем клип. К вам уже даже нашли, кого приставить в качестве постоянного менеджера.

— Но вы же говорили, что танцев не будет? — на словах про хореографа альфа радуется ещё меньше. Да и Бэкхён, в общем-то, тоже. За полторы недели он никакой танец нормально не выучит.

— Не будет, — успокаивает обоих продюсер. — Но на сцене вы просто потеряетесь, если не отрепетируете, кому, куда и как идти.

А вот тут омега согласен. Чанёль, к счастью, тоже не спорит. Он опять открывает перед ним дверь и всё-таки говорит, что Бэкхён отлично справился. В теории, хотя бы сейчас стоит сказать «спасибо» за все те часы, что альфа на него потратил, вот только речевой аппарат при одной мысли отказывается работать. Хотя оставлять похвалу совсем без ответа тоже не хочется. В итоге Бэкхён отделывается от альфы и от совести кивком.

Понимать, что он Чанёлю немного должен — не нравится.

И метка постоянно ноет. Напоминает о своём происхождении.

Омега трёт её ладонью, заходя в гримёрку, и плевать на ухмылочку альфы — тот без всяких напоминаний знает, где у Бэкхёна метка, и как в ней может тянуть, тоже, наверное, знает. А ещё — что омега начал замазывать её перед каждым выходом в агентство. Неизвестно, чей тональный крем он берёт с полочки в ванной, но возмущений пока не было. Замазать пару тёмных впадинок — это совсем немного надо. Последствий, если какая-нибудь стилистка заметит, было бы гораздо больше.

Омега хвалит свою предусмотрительность, потому что за них с Чанёлем стилистки берутся основательно. После того, как альфа открывает дверь, даже не звучит ничего по поводу опоздания. Пара девушек просто кивает на пару кресел. А дальше омега слушает сокрушения из-за того, как сложно такого «милого мальчика» превратить в «такого опасного, какого они хотят».

Со стороны Чанёля подобных причитаний не слышится. Слух цепляет только крайне неожиданным советом похудеть.

Чанёль ведь и так очень даже хорошей комплекции. Тут даже Бэкхён признаёт (впрочем, сложно было бы не признать, когда каждую чужую мышцу он прочувствовал на себе).

— Камеры прибавляют лишних килограммов, — поясняет стилистка, порхая вокруг альфы с кистью. — Второй вон почти дистрофик, ему бы, наоборот, в тренажёрный зал. А ты на экранах будешь казаться совсем щекастеньким.

Омега прыскает в кулак из-за «щекастенького» и из-за того, как удивлённо Чанёль выгибает бровь. Выглядит так, словно вот-вот посчитает себя едва ли не оскорблённым. Но при виде бёновой улыбки — смягчается.

— Я скажу вашем менеджеру, пусть последит за диетой, — продолжает тем временем девушка. — Хотя… Сколько вам до дебюта осталось, если уже тизеры готовят?

— Полторы недели, — отвечает Бэкхён, потому что Чанёль всё ещё переваривает щекастенького.

— Ох, — качает головой стилистика. — Тогда скорее уж за голоданием.

Чанёль прикрывает глаза, и по лицу видно, как сильно он проклинает всё на свете. Вот только девушка тут же пользуется моментом, чтобы темно-серые тени уложить на его веки. Стилистка Бэкхёна тем временем решает, что мужественности ему добавит подводка. Много подводки. А ещё — волосы, якобы небрежно убранные наверх (длинная чёлка пригождается как материал для причёски), и нарисованные чёрным брови.

— Не шевелись, — просит она, а затем сосредоточенно вырисовывает кровоподтёк на скуле. Маленькими такими кисточками. От них щекотно, но омега послушно сидит с каменным лицом. Чанёля тем временем награждают столь же высокохудожественными царапинами. Добавляют к ним сбитые костяшки.

Почему-то то, как аккуратно стилистка держит ладонь Чанёля, Бэкхёну не нравится. Изнутри отзывается недовольством. Особенно когда девушка ещё и улыбается мило-мило, почти слащаво, и гладит альфу по руке.

Чанёль так очевидно её игнорирует, что Бэкхёну хочется ещё немного рассмеяться.

Это даже немного льстит. Что такой притягательный обращает внимание только на него. Даже если внимание это — лишнее и нежелательное.

Из колонок доносится очередная песенка о любви. Чей-то преувеличенно-страдающий голос поёт о том, что за возлюбленную готов на что угодно, и рабом стать, и королём.

Бэкхён не влюблён, и вообще-то это чертовски круто. Он может (почти) спокойно смотреть на то, как Чанёль глядит в его отражение с откровенным восхищением. А спустя секунду, словно вспомнив о чём-то, опускает взгляд. В нём заметно прибавляется той тоски, которая в альфе постоянно сидит и иногда, такими вот взглядами, прорывается на поверхность.

Может, Чанёль сейчас думает что-то вроде «как я мог так обойтись с таким красивым».

Бэкхён надеется, по крайней мере, потому что стилистки выходят за одеждой, и наедине становится привычно-неуютно. А омега из зеркала кажется действительно красивым. Макияж всё лицо делает ярким и каким-то обострённым.

Девушки возвращаются, но легче не становится. Тёмного цвета свёрток ещё нужно на себя надеть. В одной комнате с альфой снять с себя одежду, развернуть другую и натянуть на тело.

Бэкхён повторяет себе, что бояться нечего, однако работает это плохо. Никаких кабинок для переодевания тут не предусмотрено, и даже хорошо, что девушки не собираются выходить — стоят в метре, перешёптываются о чём-то и готовятся всё поправлять и ушивать, если понадобится.

Бэкхён берёт свёрток со столика перед собой. Здесь футболка, брюки, курточка из кожи и шипастые браслеты на руки. Хотя один из них кажется слишком уж большим для браслета. Омега вертит в руках чёрную полоску с кольцом, свисающим посередине, и с нехилым таким запозданием понимает — ошейник. Самый обыкновенный ошейник. Как на собаку крупной породы.

Чанёль, расстёгивающий рубашку, усмехается омеге в зеркале. Весь вид альфы так и говорит, мол, ты ожидал чего-то другого?

— Фотограф вам хотел ещё и поводки приделать, — сообщает одна из девушек, заметив повышенное внимание к ошейникам. — Вы там подготовьтесь морально.

Чанёль кивает с полным отсутствием воодушевления.

Бэкхён честно пытается не смотреть, но отражение альфы — прямо перед глазами, натягивает на себя чёрную с красным майку, и взгляд успевает зацепиться за всё, за что не следовало. За плечи, за мышцы, за дорожку волос от пупка и ниже. К джинсам, ремень на которых Чанёль начинает расстёгивать.

Бэкхён наконец заставляет себя отвернуться. Стащить одежду через голову, заменить на футболку с курточкой (это именно что курточка, не куртка, а нечто маленькое и декоративное), и даже брюки поменять.

Мимоходом кинутый взгляд натыкается в зеркале на чужой.

Судя по голоду в прищуре альфы, он не отказал себе в удовольствии поразглядывать.

Бэкхён сглатывает, нанизывая на запястья браслеты. Массивные такие, с металлическими вставками. Для ошейника стилистка уже сама подходит сзади и застёгивает.

Бэкхён смотрит на нового себя. Понимая, что никакой это не милый мальчик. В нём от детского под макияжем вообще ничего не остаётся. Не в такой одежде и не с нарисованными следами от какого-то боя.

На Чанёля по соседству лучше вообще не смотреть. Ему даже курточки не дали — только майку на голое тело, джинсы чёрные и, точь-в-точь как у омеги, ошейник.

Альфе идёт.

Бэкхёну снова немного плохо. И под сердцем дёргает с каждым толчком пульса. Он убыстряется, хотя кровь в венах — нездорово-вязкая.

Стилистка хлопочет вокруг, оправляя одежду и добавляя на лицо ещё слой белой пудры. От неё в носу свербит и чихать хочется. Даже когда кисть уже отложена в сторону, а волков наконец выпускают из гримёрки.

— За поводок я этому фотографу врежу, — мрачновато обещает Чанёль.

— Я скажу, что он сам на тебя напал, — выражает солидарность омега.

Как ни крути, они в одной лодке.

Студия слепит глаза ярким светом (а ещё Бэкхён всё-таки чихает, да так громко, что альфа придерживает его за плечи). Фотограф и ещё пара человек, непонятно зачем нужных, суетятся на фоне старинной каменной кладки. Нарисованной на баннере, но предельно реалистичной. Перед ней — только стул, железный, с цепями на подлокотниках.

До Бэкхёна опять доходит с запозданием. Только после того, как глаза альфы сужаются с неприкрытой злостью. Потому что все эти декорации — явный закос под пыточные камеры, в которых волков убивали пару-тройку столетий назад. Когда войны за земли ещё шли с переменным успехом.

— Ну наконец пришли! — вдруг вылезает откуда-то сбоку низенький мужчина с до жути фальшивой улыбкой. — Я ваш менеджер на ближайшие несколько лет. Можете звать просто Ухёном-хёном. А теперь — улыбнитесь, пора открывать инстаграм…

Ухён-хён достаёт телефон и наводит на них камеру.

Чанёль не улыбается.

Чанёль указывает рукой на пыточный стул и спрашивает:

— Вы серьёзно? — с таким нажимом, как будто сейчас самого менеджера на него усадит и стул использует по назначению. Бэкхёна бы как минимум смутило. Но Ухён тут же объясняет бойко:

— Вы будете вырываться из темницы, чтобы потрясти весь музыкальный мир, — он обводит в воздухе круг, обозначая масштаб мира. — Прикованные к стульям и в синяках. Для стилистики. И если вдруг у вас есть ценные замечания, то советую перечитать контракты. Там точно есть о том, что все решения о внешности и концептах принимает компания. Ваши пожелания учитываются, но не решают. А теперь… Хотя нет, не улыбайтесь, лучше пройдите к своему стулу. Ты, Чанёль, садись, а ты, Бэкхён, давай за его спину. И вот как вы смотрите сейчас нахально, так и продолжайте!

Омега утешается тем, что хотя бы поводков нигде не видно. И плетётся за альфой делать «фотографию со съёмок», чтобы «подразнить публику».

Чанёль устраивается на стуле как на кресле, вальяжно, безо всяких усилий — нахально. Бэкхён пристраивается рядом и упирается ладонями в железную спинку. Смотрит в чёрную точку на корпусе ухёновского смартфона. Стафф во главе с фотографом тем временем отходит к камерам, освобождая кадр.

— Замечательно! — хвалит менеджер. — Я дам вам пароли от ваших соцсетей, но без консультации со мной лучше ничего не загружайте. Хотя бы первое время. А теперь — работаем, господа!

Омега почему-то думал, что Ухён скажет что ему надо и уйдёт. Но, кажется, его должность предполагает постоянное присутствие рядом. И это уже начинает напрягать.

— Кто сначала? — интересуется фотограф, подкручивая что-то в штативе.

Бэкхён элегантно смывается с площадки. Чанёль уже на месте, вот пусть он и разгребается первый. Омега пока посмотрит, позапоминает и постарается не косячить впоследствии. Пара ассистенток тут же подбирается к альфе с тонкими цепями в руках. Привязывает за запястья, в то время как третий ассистент регулирует свет и направляет лампы прямо на волка.

Чанёль явно, мягко говоря, не в своей тарелке.

Бэкхён думает уже о том, как бы не запаниковать, когда будет сидеть связанный.

— Взгляд — прямо в объектив, — диктует фотограф альфе, который рассматривает цепи и дёргает их. Несильно, из чисто спортивного интереса (те не поддаются). — Наклони голову. Прищурься немного, у тебя хорошо получается. И усмехнись. Давай, так, будто убить меня хочешь.

Чанёль меняет положения головы и выражения лица. Спустя пару минут ему и цепи приказывают ещё раз натянуть — типа вырывается, весь такой опасный. Бэкхёна опять пробирает. А с альфой тем временем делают кучу удачных снимков, и развязывают его спустя считанные минуты.

В воздухе так и витает всеобщая нехватка времени.

Бэкхён игнорирует очередную ободряющую улыбку и идёт к стулу. Садится. Кладёт на подлокотники руки, чтобы те перетянули цепями. Аккуратно, «для стилистики», хотя страхи всё равно подползают к трахее. Забивают её, мешая вдохнуть. Чужой запах, от которого вообще никак не избавиться, тоже давит на нервы. Это очень глупо — бояться чего-то далеко из прошлого, когда обстоятельства, жизнь и сам омега уже совсем другие — однако очень глупой куклой он себя сейчас и ощущает. Когда послушно наклоняется, выпрямляется, опрокидывается на спинку стула и закидывает ногу на ногу. Понятия не имеет, как сделать лицо таким, какое нужно раздражающемуся постепенно фотографу.

Бэкхён не зол и не агрессивен.

Бэкхён немного напуган и хочет сделать всё правильно. Очень хочет. Может, поэтому постоянно ошибается с позой и мимикой.

Кадров тридцать испорчены точно.

Нервы у фотографа — тоже.

Менеджер подбадривает тупым советом расслабиться, и это единственный случай, когда на лице у омеги появляется естественное раздражение.

Бэкхён даже почти забывает о Чанёле. До тех пор, пока из самого угла студии не доносится присвист. Негромкий, но такой наглый, словно кто-то сильный и пьяный подзывает на тёмной улице. А затем альфа смеряет взглядом, от которого пульс учащается. От макушки до пяток, задержавшись особо на перетянутых запястьях. Ухмыляется плотоядно. Глядит как на кусок мяса, которым владеет и который вот-вот сожрёт.

Отторжение вспыхивает мгновенно. Вместе со стремлением сопротивляться. Злостью, потому что ни черта подобного, что читается в чёрных глазах, омега не позволит. Длится вспышка всего пару секунд, но камера щёлкает, не переставая. После фотограф наконец приказывает всех отпустить.

Чанёль за миг сбрасывает с себя всю надменность и властность. Выставляет руки перед собой. Поднимая брови как-то очень объясняюще и улыбаясь. Нормально, мирно, по-человечески. Даже извиняясь немного. И до Бэкхёна доходит. Маленькая сцена — просто способ вытрясти из него эмоции на камеру. Чтобы люди перестали мучить и требовать от омеги то, на что он плохо способен. Вот только цепная реакция внутри уже запущена. Готовность отбиваться сменяется страхом. Слабостью. Пониманием того, что ни черта его трепыхания не изменили бы. А затем ему просто хочется плакать.

Бэкхён ненавидит то, насколько чувствительным является.

— Через полчаса вас уже ждёт хореограф, — сообщает Ухён, пока омегу отвязывают от стула. — Можете пока умыться или перекусить. И верните одежду в гримёрную.

Он даже салфетки для снятия макияжа протягивает. Чанёль берёт, а Бэкхён думает, что лучшего способа объяснить покрасневшие глаза ему не подвернётся.

С альфой обман, конечно же, не прокатывает. Он беспокоится уже по пути в туалет. Заглядывает в лицо. Закусывает пухлую губу:

— Прости?..

Бэкхён только передёргивает плечами. Чанёль обеспечил им обоим нормальные фотографии, тут благодарить надо. Да и извиняться за взгляд… Слишком уж это эфемерно. Словно и не значит ничего.

Хотя если альфа так хорошо изобразил, то где-то в нём обязательно что-то такое есть. Голодное. Жестокое.

Что, впрочем, тоже не новость.

Если не брать в расчёт тот факт, что теперь-то он лишь изобразил. И даже вон извиняется. И оба пункта — как ни посмотри, хорошие знаки.

Впрочем, забивать голову тупиковыми мыслями совсем не тянет. Омега просто старается не всхлипнуть. Ни разу. Эфемерно ведь и не стоит слёз. Их и без того слишком много в бёновой жизни.

Прямо как альфы, который с каждым судорожным вдохом омеги кажется всё более виноватым.

— Я могу так больше не делать… — говорит он осторожно, явно имея в виду будущие съёмки.

— Если понадобится — делай.

Бэкхён не хрустальный. После всего, что было, запрещать взгляды по причине тонкой душевной организации — почти смешно.

У них с Чанёлем постепенно о многом устанавливаются договорённости. О том, как двигаться на сцене во время песни — на это у хореографа уходит часа четыре. О том, как перекидываться словами исключительно по делу, потому что когда Чанёль лезет куда-то дальше, Бэкхён просто перестаёт отвечать (альфе незачем знать, что омега думает, делает и мечтает, пускай ему самому иногда очень любопытно было бы Чанёля спрашивать). Даже о том, как обедать вместе — пусть альфа готовит, если ему так нравится, Бэкхён ограничивается тихой благодарностью и не поднимает взгляд от тарелки.

Устанавливается что-то вроде равновесия.

Плюс постоянные попытки Чанёля преодолеть дистанцию, которые прекращаются, как только омега бледнеет.

Это происходит довольно легко, от слов или, тем более, касаний. С ними вообще плохо, а у альфы обнаруживается какая-то упрямая привычка поправлять омеге волосы и одежду, снимать пылинки и подавать салфетки.

После того, как Чанёль большим пальцем вытирает крем в уголке бёновых губ, он сначала застывает, а затем наконец взрывается. Совсем немного. Просто кричит, чтобы Чанёль убрал от него свои лапы, что он сам может о себе позаботиться, и, если бы не общий дебют, он бы не стал иметь с ним вообще ничего общего.

Давно копилось.

Чанёль — неожиданно — молчит в ответ на крики. Упирает взгляд в столешницу и кусает губы. Сжимает кулаки до побелевших костяшек. Злится, скорее всего, на себя (по крайней мере, омеге ничто не мешает договорить), и…

Когда Чанёлю плохо — Бэкхёну радостно. Даже если такая радость отдаёт чем-то неправильным и горьким.

Вот только альфа продолжает открывать перед Бэкхёном двери.

Постоянная забота не может не подкупать. Хотя бы чуть-чуть располагать к себе. Может, поэтому Бэкхён и раздражается каждый раз, когда альфа пытается сделать ему приятно. А по пути до агентства, ранним холодным утром, Чанёль накидывает на бёновы плечи свою куртку. Лыбется так, словно не у него кожа краснеет от мороза. И убыстряет шаг, как только омега начинает возиться в попытках скинуть с себя чужую одежду. Куртка — большая и тёплая. Бэкхён в ней тонет. В запахе — тоже. К тому моменту, когда он наконец освобождается, Чанёль уже маячит на приличном расстоянии впереди.

Действительно, не станет же Бэкхён за ним гоняться, чтобы всучить меховой свёрток обратно.

Но и носить на себе — не станет, так что до самого агентства шагает с курткой в руках. Рукам поэтому тепло. Всему остальному телу — холодно, но это Бэкхён переживёт. То, как Чанёль расстраивается при виде отвергнутого дара — тоже.

Рядом с альфой сложно. Потому что противоречиво. Иногда Бэкхён ему чем-то подобным досаждает, и это приятно — но не тем тёплым чувством, от которого становится лучше. Когда омегу после фотосъёмок и хореографа встретили плакатом с поздравлением, тортом и кричалкой — тогда было приятно. Собрались почти все трейни, человек десять, даже Чондэ пришёл поулыбаться вежливо. С Чанёлем чаще по-другому. С ядовитым послевкусием.

Тепло бывает, только если омега устаёт вкрай и не отталкивает. Тогда они могут даже поболтать немного. О том, какой хореограф мудак (иначе язык не поворачивается после восьми часов совершенно несложных движений, которые всё равно заставляли повторять), какое кислое лицо у Чонуна, какие классные получились тизеры. Или Чанёль рассказывает что-нибудь забавное. В стиле «мы в резервации устраивали фестивали с огнём, и я случайно спалил два дома».

В такие моменты Бэкхён почти забывает о том, что Чанёль с ним делал. Просто… альфа. Красивый. Заботливый. С умным взглядом и крышесносным запахом. Если бы они познакомились с месяц назад, то Бэкхёну бы он как минимум понравился. Очень. Может, тогда он бы даже влюбился.

Потом, правда, высыпается часов семь подряд, и с утра, с новыми силами, отражает все попытки сблизиться.

Чанёль нечеловечески упорный, но должен же и он когда-нибудь понять — Бэкхён его к себе не подпустит. Максимум — усталые шутки в коридоре.

Окончательная версия песни — это чёртова туча склеенных дорожек и наложенных друг на друга голосов. Звучит потому объёмно. Мощно. Продюсер даже волчьего воя в начало добавил. И выступление должно выглядеть более чем внушительно — когда отработано всё, от прыжка, с которым альфа появляется на сцене, до того, как они с омегой дают друг другу пять в середине песни.

Единственный случай, когда их ладони соприкасаются. В песне или вне её. Поводов нет, и Чанёль не лезет.

До дебюта остаётся неделя.

Агентство выпускает фотографии, и Бэкхён боится читать статьи об этом. Смотрит всё равно, хотя бы одним глазком (и понимает, что правильно боялся). К камерам он тоже не очень хорошо относится, однако здесь выбора нет. Два дня на съёмки клипа. Ухён (вечно ошивающийся где-то поблизости) советует поесть заранее, так как времени не будет совсем.

Бэкхён уплетает рамён за обе щёки, пока альфа наблюдает с почти комичной тоской. Ему действительно выдали план питания (который больше похож на план голодания). И если первые пару дней Чанёль плевать на него хотел, то потом, постепенно…

Всей этой атмосферой гонки не на шутку заражаешься.

Когда столько людей над тобой работают, работать хочется на износ.

Гримёрка — опять одна на двоих, только переодеваний теперь несколько. И Бэкхёну постоянно хочется то одежду прижимать к груди, то прятаться за спины стилисток. Потому что в чужом взгляде — голод. Почти осязаемый. Видно, как в Чанёле зреет и копится нечто жадное. Животное. И тут уже не прятаться — тут кричать в голос.

Но ещё видно, как альфа держит всё это в себе. Отворачивается и кусает губы. Давит. Борется, хотя запах у него в такие минуты усиливается в разы.

Забавно, как многого не замечают люди. Когда у них прямо перед носом омега то бледнеет, то краснеет, а альфа натягивает штаны с воистину мученическим лицом.

В перерывах между максимально неловкими моментами — съёмки. Сначала — просто выступление. На нескольких разных фонах и с чёртовой тучи ракурсов. То руины здания, то склад, то крыша. И везде — по пять раз одно и то же, с камерой, которая ездит туда-сюда, а иногда тычется прямо в лицо. И при этом нужно петь (вернее, раскрывать рот в такт музыке на фоне, но первые раз десять омега старается). Сложнее — выглядеть достаточно дерзким, но они же репетировали. А зная, что сейчас он в образе и выглядит как кто-то другой, быть другим проще. Тем более — когда Чанёль рядом без единого усилия выдаёт съёмочной команде всю гамму злости, ненависти и прочего.

Бэкхён не знает, что там в сценарии, однако на второй день их просто красиво ставят в разгромленной комнате (вернее, половине комнаты, которая стоит внутри огромного ангара). А дальше — по отдельности. Сначала Чанёль до жути агрессивно читает в камеру. Бэкхён в сторонке — ржёт. Потому что рэп на фоне почему-то убыстряют так, что он звучит забавным писком. Девушка из стаффа говорит, что скорость — это для того, чтобы в итоге смотрелось круче. Бэкхён не понимает, какой тут механизм, но ему смешно. Когда альфа надрывается, а всю его хриплость перебивает писк.

Самому Бэкхёну не смешно. Хотя, к счастью, всякие там жесты и красивые позы он тоже репетировал. Отпускают уже через три повторения.

В другой комнате — точной копией первой — даже поджигают мебель на пару дублей.

В третьей, имитирующей магазин, они по команде режиссёра громят витрины битами.

Следующий павильон — школа.

Последний — явный антураж чего-то правительственного. И массовка в костюмах. И приказ пробежаться по длинному столу, тыкая битами прямо актёрам в лицо.

Бэкхён извиняется после каждого дубля. Плевать, что альфа смотрит как на придурка. И улыбается этой своей умилённой улыбочкой, после которой хочется только врезать.

Усталость под вечер — жуткая. Настроение — только лечь и спать.

Омега слышал, что есть ещё третий день съёмок. Там каскадёры бегают по крышам. И дерётся кто-то (должно быть, для этого сегодня рисовали кровь на лице и снимали крупным планом).

Любопытство побеждает усталость только утром.

В интернете — тонна всего негативного. Всё ещё по поводу тизеров. И Бэкхён пытается не принимать всерьёз, но когда желают, чтобы его на пыточном стульчике не снимали, а пытали, становится не по себе. Клип ведь ещё даже не вышел. Если сейчас кто-то ещё рекомендует подождать и не горячиться с мнениями, то потом перестанут.

Бэкхён правда чувствительный.

Ему до слёз обидно, когда он закрывает ноутбук, потому что их действительно уже ненавидят. Очень и очень многие. Тысячи плюсов на комментариях. Притом ни за что. Вернее, за происхождение.

Омеге нравится двигаться под первую в жизни песню, нравится вся эта смелость и дикость — вот только смысл того, что поёт, хочется забыть. А Ухён на встрече днём сообщает, что в клип вклеят субтитры. Чтоб уж точно бомбануло так бомбануло.

Чанёль, кажется, только рад.

В этот раз уже Бэкхёну плохо.

До него начинают доходить масштабы.

Хочется резко всё остановить и переписать, но разве кто-то станет слушать?

Только Чанёль по пути домой спрашивает, что не так. Почему Бэкхён не кажется счастливым за четыре дня до часа всех мечтаний. Омега такие вопросы обычно игнорирует, просто сейчас обида внутри клокочет на грани злости:

— У меня другие мечты были, — вряд ли альфа его поймёт, однако он хотя бы изобразит, и от этого может стать легче. — Ты видел, что о нас пишут?

— Каждый день читаю, — звучит так, словно Чанёля и ненависть радует. — Хотя тебе уже так и тянет запретить. Ты если читаешь что-то, то у тебя потом по полдня глаза на мокром месте.

«Запретить».

Альфа вроде бы хотел показаться заботливым. Вот только слух цепляет именно «запретить».

— Лучше запрети себе пялиться на меня из-за всех углов.

— Это сложнее, чем ты думаешь, — Чанёль улыбается так неловко, что видно — пытается свести в шутку. — И… Я не могу ничего тебе запрещать, потому что ты у нас отдельная самостоятельная личность.

И чёрт знает, то ли издевается, то ли тон такой всё ещё из-за попыток не звучать слишком серьёзно.

— Только… Ты всё равно читай поменьше со всех тех сайтов, ладно?

Бэкхён принципиально не кивает.

Хотя от ласкового голоса в груди всегда тянет до боли. Тянет к альфе, под его руки, под голос, которым можно раны залечивать, прижаться и чтобы обнимали крепко-крепко.

Сердце ноет, словно освежёванное — Чанёль ведь ещё и улыбается с этой своей мягкостью. Как будто Бэкхён ему дороже всего на свете, и бояться нечего, и только дай знак — объятия хоть прямо посреди улицы будут тотчас устроены.

Омега выше одёргивает воротник кофты.

Для Бэкхёна всё очень контрастно. Есть поднятый воротник и колючки сверху. Остальное — всё равно что встать в коленно-локтевую. Шаг влево — и он скатится до тяги, до объятий, до чего-то вроде отношений. Со всеми вытекающими. Чанёль ведь потребует большего, рано или поздно, и если Бэкхён до этого будет что-то позволять, то отказа не примет. А это страшно. Дико страшно. Хуже чем сотня пыточных камер. Вдобавок — унизительно на грани выносимого.

Бэкхён слишком долго выстраивал стены, чтобы сейчас довериться мягкости во взгляде, или в улыбке, или в руках, которые опять огромной курткой накрывают плечи.

Пусть даже притяжение внутри ничем не придушить. И иногда хочется едва ли не скулить, как щенок выпрашивая ласку.

Бэкхён опускает голову.

Он не видит, но помнит, что взгляд у Чанёля сейчас — словно омега действительно хрустальный.

Словно Чанёль не разбил собственноручно всё, что только можно, ещё семь месяцев назад.