Borders

Чанёль постоянно где-то поблизости, и это жутко давит на нервы. Пусть даже ничего не случается. Сам факт того, что может случиться, выхолащивает остатки спокойствия из тела.

Кошмары возвращаются, в разы ярче, чем прежде. Омега просыпается под утро из-за боли в ладони. Видит на ней следы собственных зубов. Пялится на неё несколько секунд, прежде чем вспоминает — во сне он, кажется, кусал чужую руку. И хорошо, что кусал, а не разбудил кого-нибудь криком.

Бэкхён уже начинал надеяться на избавление от этих кошмаров.

Вот только каждый взгляд альфы выцепляет и вытаскивает на поверхность разума всё самое страшное. Похороненное, как выяснилось, недостаточно глубоко. Омега вовсе не справился с собственным прошлым. Он ничего не пережил. Он просто надеялся не вспоминать и никогда не трогать, но… Чанёль здесь. Чанёль трогает. И альфа не то что задевает за живое, нет, он с корнем его выдирает. Одним своим присутствием выкорчёвывает в душе рану размером с кулак.

Бэкхён может закрывать на неё глаза, однако чувствовать от этого не перестаёт.

Запах альфы душит снаружи и изнутри. Кожа — липкая, тело — неприятно-тяжёлое, а мышцы до сих пор трясёт.

Омега хватает воздух губами, повторяя себе, что прошлое не должно больше повториться. Ни разу. Чанёль пообещал. А Бэкхён, если понадобится, отбиваться будет до последнего. Он не забывает одеться, прежде чем направиться в душ, и морально готовится к очередной репетиции. Проговаривает строки, которые успели осесть в памяти. Ничего запредельно сложного (кроме пребывания рядом с альфой) всё-таки нет. У омеги должно получиться. Вообще-то даже обязано, потому что иначе кто-то может заинтересоваться его происхождением чуть подробней, поднять документы, найти отца, а тот рассказал бы очень много уничтожающего. Бэкхён должен как по нотам сыграть роль волка. Даже если ощущает себя не зверем, а жертвой. Кем, впрочем, и является — но об этом лучше не думать.

Вдруг рана всё же затянется как-нибудь сама собой.

Лодыжка заживает гораздо быстрее, чем прогнозировала Сохён. То ли всё было не настолько серьёзно, то ли всё дело в волчьей регенерации, однако, затянув ногу бинтами, омега даже может нормально ходить.

Когда Бэкхён идёт обратно, вытирая волосы полотенцем, из-за двери альфы доносится музыка. Те самые биты, под которые они должны порвать всех слушателей. А значит, Чанёль тоже уже проснулся, более того — практикуется, и омега встряхивает головой. Пытается выбросить из неё последние обрывки снов. Чанёль сейчас не прижимает к стенам и не рвёт одежду. С Чанёлем сейчас нужно петь вместе. Чем раньше — тем лучше, потому что времени мало, а репетиций понадобится много.

Бэкхён стучится в дверь. Чисто формально обозначая своё присутствие. По-настоящему его не нужно, так как он чует альфу даже через весь дом, а у того чувствительность должна быть ещё выше. Он знает, когда омега куда-то идёт, знает, где останавливается, и поэтому сейчас открывает за считанные секунды. Электрический свет слепит глаза после тёмного коридора. Но разглядеть Чанёля всё равно получается. Растрёпанные волосы, растянутую майку, улыбку на лице. Несмелую. Словно альфа всё ещё радуется тому, что просто Бэкхёна видит. После полугода это было бы логично, и, пожалуйста, пусть это действительно будет так. Пока Чанёлю достаточно лишь смотреть, с ним рядом вполне возможно находиться. Так омега думает первые пару минут, пока садится на стул и перебирает листы с текстом. А потом Чанёль устраивается по соседству. И в воздухе отчётливо повисает проблема.

Это Бэкхён сейчас чистый, только что из душа и замотан в два слоя тканей. Чанёль — не то чтобы полуголый, но майка не скрывает ни сильных рук, ни широких плеч, ни косточек на ключицах. И, что куда хуже, её обладатель точно давно не менял одежду. От Чанёля несёт альфой. А у омеги по трахее скребётся что-то, мешающее нормально говорить.

Бэкхён боится, потому что этот запах когда-то был внутри, и тогда ему было невыносимо.

Вот только какая-то его часть не только боится, но и тянется, и потому он чувствует себя раз в десять хуже.

— Слова нужно просто повторять? — уточняет альфа. — Или сразу начнём с музыкой?

Голос у него — по-сонному хриплый, и на слух он ложится совершенно беспощадно. Омеге приятно, а потому — стыдно. Он краснеет, отвечая:

— Давай сразу музыку, — и ловит на себе откровенно ухмыляющийся взгляд.

Чанёль знает про омег больше, чем знает сам Бэкхён. И о том, как на того может влиять отсутсвие нормальной и чистой одежды на альфе, тоже по-любому знает. Вряд ли такой его вид был спланированной диверсией (он ведь действительно только проснулся), но сейчас Чанёль совершенно точно наслаждается румянцем на бёновых щеках. Который с головой выдаёт всё то, что Бэкхёну крайне сложно признавать.

Такой альфа… привлекает.

Но это не повод менять хоть что-то.

— Открой окно, — требует омега, скрещивая руки на груди. Готовый уйти, если Чанёль начнёт тянуть время и намекать на всё то, непризнаваемое. Но он слушается. Лишь по пути к окну проходит чертовски близко, и омегу обдаёт волной чёртового запаха. Лицо тут же заливает краской.

Бэкхёну плакать хочется из-за того, как предательски его тело реагирует на чужое. Без единого намёка на борьбу. Оно отзывается на запах жаром в каждой клеточке, а метка ноет так, что слёзы всё же выступают на глазах.

— Всё хорошо? — беспокоится альфа, как только замечает, садясь напротив.

Ему нужно запретить разговаривать настолько ласковым тоном.

— Давай уже начнём, — омега прикусывает губу, пытаясь хоть болью уладить сумбур внутри. В ближайшие минуты Бэкхён совладать с голосом не сможет, так что продолжает: — И я ни разу не слышал твою часть…

Чанёль пожимает плечами и лезет в карман за телефоном. Мышцы на руках перекатываются под кожей, притягивая к себе взгляд.

Бэкхёну откровенно плохо.

Он пытается сосредоточиться на музыке, которую включает альфа. Тот тем временем прикрывает глаза, шевеля губами. Длится это несколько долгих секунд, а затем, на одном из битов, к происходящему добавляется голос. Чанёль меняет тональность, в такт нотам читая текст, и от угрозы в нём мышцы цепенеют. Альфа говорит тихо, и Бэкхён даже не знает, о чём он говорит, но какая-то дикая мощь чувствуется в каждой фразе. На сцене, громко, в образе, это будет действительно сильно. А ещё проблема с восприятием постепенно испаряется. В прямом смысле — выветривается из воздуха. И разбавляется страхом от такого Чанёля прямо перед собой. Опасениями. Желанием не слышать всей этой агрессии, пусть даже она не на него направлена.

Омежье внутри глушится и прекращает царапаться.

Чанёль выдыхает на том моменте, когда должен вступать омега, однако тот не решается. Биты раскатываются впустую. На Бэкхёне — что-то среднее между читкой и пением. Больше в сторону пения, но музыкальности всё равно не хватает. Омега пробует уже на втором прогоне. Несмело и не в такт.

Чанёль с самым терпеливым на свете видом включает трек заново. Три раза подряд. Бэкхёну стыдно так лажать, и когда Чанёль начинает объяснять, лучше не становится:

— Тебе нужно быть… свободнее. Более дерзким.

Бэкхён бы хотел.

Он поёт механически. Попадает в ноты, но не более. И это вообще-то обидно, потому что он может лучше. Даже если и не так хорошо, как хочет альфа.

Чанёль предлагает попробовать вместе.

Спустя минуту омеге становится не по себе от того, как идеально их голоса звучат в паре. И он в очередной раз заслушивается альфой — должно быть, поэтому голос к концу срывается.

— Тебе стоит отдохнуть, — советует Чанёль, откладывая телефон в сторону.

От альфы отдохнуть даже надо — слишком уж долго Бэкхён на него смотрит.

Чанёль красивый. Настолько же, насколько пугающий. Бэкхён кивает ему, выскальзывая из комнаты, и ищет в своей школьную форму. Каким бы идиотом он ни чувствовал себя на уроках про какие-нибудь невиданные уравнения, школа — идеальный предлог для того, чтобы сбежать на следующую половину дня. Омега всего-то опоздает на первый урок. Ничего страшного (если сравнивать с Чанёлем) здесь нет. Хотя альфа, конечно, плохой критерий. Рядом с ним вообще всё кажется нормальным.

Бэкхён понимает, что в очередной раз ошибся, уже на подходе к школе. По тому, как ученики на него оборачиваются. Как хмурятся и перешёптываются, даже не скрываясь. За воротами омега уже физически ощущает враждебность. А у крыльца напарывается на компанию с самыми неприятными выражениями лиц. Думает несколько секунд. Вспоминает, как его и ни за что едва не избили полгода назад (и как Чанёль спас, и как поцеловал, но такие мысли омега на корню душит). А сейчас есть повод — Бэкхён же официально, на всю страну, волк, в его собственной школе уж точно об этом слышали. Только альфы на этот раз рядом точно не окажется. Так что Бэкхён самым позорным (хоть и благоразумным) образом разворачивается, не дойдя до ступенек. Под чьё-то издевательское улюлюканье идёт обратно.

Такого стоило ожидать, однако Бэкхён всё равно почему-то не подумал. И тем более — не привык. К тому, как косятся все подряд, словно он как минимум убил десяток человек и кровь у них выпил.

Впрочем, если вспомнить байки о волках, то нечто подобное как раз и вырисовывается. Байки — неправда, уж точно не по отношению к омеге, однако вряд ли кто-то собирается это выяснять. Их ведь действительно ненавидят. Бэкхён впервые в жизни ощущает столь массированную враждебность. И, слыша, как улюлюканье становится громче, он понимает две вещи.

Первое — ему обидно до рези в груди, и слава богу, что плакать он начинает уже вдалеке от школы.

Второе — их с Чанёлем дебют действительно заденет всех.

Отсутствие школы — ещё не повод возвращаться в общежитие. Бэкхён, подумав пару минут, направляется в здание агентства. Там есть преподавательница вокала и нет альфы. Отличное сочетание, чтобы нормально тренироваться.

Суён оказывается свободна и, к счастью, Бэкхёна не выгоняет. Музыки с собой нет, но так даже лучше, яснее слышны звуки. И женщина, закончив слушать с полным на то правом заявляет:

— Это не милая баллада, — качает она головой. — Это вызов всем, кто тебя слышит. А поёшь ты так, словно это очередное воспевание какой-нибудь красавицы. Перестраивайся.

Суён ему не улюлюкает, однако что-то в её отношении меняется. Больше строгости, меньше понимания, может, даже какая-то неприязнь. Или она так серьёзна лишь потому, что омеге скоро дебютировать, и выступать он должен как можно лучше. Бэкхён решает не заострять на этом внимания просто потому, что очень многое может надумать. А Суён, как ни крути, добросовестно пытается помочь:

— Не напрягайся так, когда тянешь ноты. Тебе тут и тянуть-то особо нечего. Выдавай больше чувств, больше агрессии, — она усмехается, — раз уж ты у нас, оказывается, волк. Зачем хоть обманывал?

В вопросе не звучит ни издёвки, ни унижения. Суён, кажется, просто-напросто интересно. Такой нейтралитет на фоне возможного отторжения даже радует.

— Боялся, что выгонят, — омега отвечает правдиво (даже если неполно, так как есть ещё омежья сторона вопроса, но она в принципе не должна прозвучать).

— Да чтобы босс упустил такую возможность пиара? — теперь Суён улыбается, и Бэкхёна в груди что-то отпускает. — Вот уж не думала, что волки могут быть запуганы людьми. Обычно оно как-то наоборот бывает.

— Наоборот? — омега в жизни не думал, что огромный мир людей может быть «запуган» горсткой стай.

— Моя сестра живёт на границе с резервацией, — объясняет Суён, закрывая крышку пианино. — Так у них вся улица позже восьми и носа из дома не показывает. А все эти новости о том, как какого-то человека убили или покалечили за взгляд, который, видите ли, чем-то не понравился вашим? Не хочу показаться грубой, но… Я бы на твоём месте не высовывалась с такими песнями. Это не творчество, а самоубийство.

Так до омеги доходят ещё две вещи. Первое — волков не просто ненавидят; их ненавидят потому, что боятся. И второе — ему пора начинать наконец причислять себя к ним. Не к какой-то теоретической группе волков, о которых пишут в учебниках. А к той, которая убивает людей и заставляет их сидеть по домам. Чанёль — именно такой. А Бэкхёну нужно хотя бы казаться таким же. В идеале, на время песен, ещё и ощущать. Как будто бы он способен вселять в остальных ненависть. И это не то, о чём он мечтал. Но такой путь — единственный оставшийся.

Впрочем, директор же обещал потом поправить их репутацию.

Бэкхён очень хочет верить в то, что провокации — это не навсегда.

Суён прощается с ним сразу после благодарного кивка, и омега всё ещё не желает возвращаться к Чанёлю. Особенно — из-за того, как тянет внутри жаждой почувствовать его запах ещё раз. Банальная физиологическая реакция. Не значащая абсолютно ничего. Бэкхён даже успешно о ней не думает — спасибо проблемам с пением. Они отвлекают всё внимание, спасая от лишних мыслей.

Омега поднимается на третий этаж, где сидят юристы и где прямо сейчас почти никого нет. Заходит в туалет, встаёт перед огромным зеркалом и начинает сеанс самовнушения.

Он — не омега, которого трясёт от каждого сна. Он — представитель страшных и сильных стай, которого по умолчанию как минимум опасаются. И всё его выступление обязано эти опасения подтвердить. Угрозой в хлёстком голосе и резкостью в жестах. Бэкхён даже взгляды репетирует, чувствуя себя совсем уж глупо из-за кривляний. Но такие репетиции помогают. Постепенно. Омега делает пару перерывов на сон на ближайшем диванчике, находит в кармане мелочь на батончик из автомата и, в целом, всё не так уж и плохо.

Спустя несколько часов Бэкхён раз в двадцатый прогоняет строчки, пытаясь поймать ту развязность, которой с избытком — в Чанёле. И не сразу замечает открытую дверь прямо за спиной. Когда замечает (вместе с Чондэ в дверях), останавливается тут же. При нём выговаривать волчьи слова едва ли не стыдно. Дело здесь — в том, как долго Чондэ хорошо к нему относился. И как — Бэкхён помнит — относится к волкам. Кажется, в Чондэ сейчас как раз борются эти две линии.

— Так и думал, что это ты голосишь, — бросает он, опираясь на косяк. Судя злому прищуру, побеждает в парне не та сторона, которая омеге нужна. — И что ты с тем альфой не репетируешь? Вы же типа братья. По крови, или по стае, как там говорят.

— Мы не братья, — от такой характеристики даже смешно становится. А ещё Бэкхён очень хочет вернуть себе былое расположение. — Мы даже не друзья, раз уж на то пошло.

— А кто же? — вскидывает брови Чондэ. Омега уже готов ответить «никто», как тот продолжает: — И тогда, когда я пустил тебя к себе…

Звучит так, словно теперь он ни за что бы так не сделал.

Напоминание о чертовски плохом периоде жизни уже напрягает.

— Те твои синяки и порезы — они, случаем, с Паком никак не связаны? А то ты на него пялишься так, будто он тебя вот-вот сожрёт. Хотя вы, по идее, в одной лодке, и если уж кому-то стоит боятся, то это нам, а не тебе.

Бэкхёну уже второй раз говорят о том, что он на Чанёля глядит как-то не так. Притом заметно и со страхом. Что самое неприятное — альфа, выходит, тоже это видит. То, какую власть до сих пор имеет над омегой. Но это Бэкхён разрешит потом. Сейчас же он призывает всю свою убедительность, чтобы сказать:

— Нет, — и даже головой помотать из стороны в сторону. — Мы с ним вообще едва знакомы.

Чондэ хмыкает недоверчиво.

Точно, это же у него альфа спрашивал про Бэкхёна. И вряд ли он в тот момент выглядел достаточно незаинтересованным для знакомого. Но омега сказал всё, что мог ответить. Когда Чондэ разворачивается, его всё равно тянет остановить и наговорить ещё кучу всего оправдательного, однако Бэкхён себя одёргивает. Такое поведение уж точно было бы подозрительным. Вместо этого он закрывает дверь и снова возвращается к пению.

В общежитие он приходит вечером, вымотанный ровно настолько, чтобы тут же лечь спать. Надеясь, что подсознание не переработает воспоминания об утре с Чанёлем в очередную пугающую картинку.

Омега просто хочет спать.

Он стягивает с себя форму и залезает под одеяло. Обнимает подушку, прижимась к ней щекой, и жмурится в попытке задавить чутьё. Чанёль — за стеной. Близко.

Конечно же, нормальных снов не получается.

Бэкхёну снова страшно. Это — первое, что он осознаёт. Затем — запах вокруг, усиленный воображением до невозможности дышать. И ладонь на собственном горле. Она давит, пока сзади слышится рычащий голос. Омега дёргается, понимая, что скоро будет больно, однако тело не слушается. Время растягивается в один леденящий сердце ужас. Просветов в каменной кладке вокруг не видно. Альфу — тоже, но он здесь, за спиной. Ведёт пальцем по голой пояснице. Сжимает кожу. Режет слух хриплым «не скули», прибивая к стене, и всё тело сковывает. Бэкхён не может пошевелиться, пока шеи не касаются клыки. Метка тут же взрывается болью, а на запястьях вдруг ощущаются верёвки.

То, как хватают за плечо, кажется слишком реальным.

Бэкхён открывает глаза. Чувствует слёзы на щеках и дрожит, пытаясь отдышаться. Только запах вдруг душит и здесь. А сверху нависает обеспокоенное лицо с взлохмаченной причёской.

Стремление закричать при виде Чанёля — самое первое и естественное. Бэкхён отпихивает его руку от себя, совершенно бессознательно набирая воздуха в лёгкие. И когда губы накрывает чужой ладонью, весь воздух словно взрывается. Обжигает грудную клетку изнутри. Бэкхён вцепляется в чужую ладонь, силясь убрать её от себя, однако его запястья только перехватывают второй рукой. Сильно. Больно. Кожа к коже. Бэкхён — почти полностью голый, и, стоит альфе начать говорить, как дрожь становится сильнее. Омега не понимает слов. Он слышит тембр, грудной, низкий, и начинает отбиваться ещё отчаянней. Ни к чему хорошему это не приводит — только одеяло сбивается к ногам, обнажая тело, и хватка на руках становится крепче. Бэкхён дёргает их на себя, и ему плевать, что по инерции он ударится о стену затылком. Только альфе почему-то не плевать, и он отпускает запястья, чтобы перехватить за лопатками. Бэкхён от этого недообъятия окончательно срывается в панику. И как раз на том моменте, когда Чанёль шепчет успокоиться, дёргается особенно резко. Не замечая, что и без того опасно придвинулся к краю кровати. А в результате — валится с неё прямо на Чанёля. Выгибается, стараясь избавиться от влажных ладоней на теле, но единственное, чего добивается — это падения альфы на пол. Вместе с Бэкхёном, которого теперь держат под рёбрами. Прижимают к себе спиной, по-прежнему закрывая рот, и лёгкие сжимает всхлипом. Ни одно требовательное «тише» над самым ухом не заставляет прекратить вырваться. Тем более — когда горячие пальцы скользят от талии ниже, к резинке трусов. Бэкхён цепляется за его руку своей. Она слишком маленькая даже для того, чтобы полностью обхватить чужое запястье. Но Бэкхён пытается, всхлипывая через вздох. И он понимает, что сделает только хуже, елозя по телу альфы, но прекратить выгинаться не может. Он должен вырваться. Потому что дыхание сзади становится тяжелее, а тело омеги Чанёль уже откровенно вжимает в себя.

Бэкхён царапает его ладонь, не веря в то, что Чанёль сейчас закидывает свои ноги на его. Пригвождает к полу, обездвиживая. Трётся об омегу бёдрами. Прикусывает кожу на шее.

Чанёль же обещал.

А теперь Бэкхён трясётся, до краёв наполненный страхом. Первобытным. Звериным. Альфа тем временем губами добирается до метки, и кожу стягивают мурашки. Бэкхён боится вдохнуть, пока Чанёль языком скользит по впадинкам от собственных клыков.

Сердце грозится проломить рёбра, когда звучит нечеловечески хриплый шёпот:

— Ты так стонал, когда я её поставил, — Чанёль втягивает носом воздух у самых волос омеги. Тот тем временем начинает надеяться просто потерять сознание. Учитывая, как испуг в крови опаляет вены, это кажется вполне возможным. Невозможно сейчас лишь терпеть то, как дорожка слюны на шее продолжается выше. К уху, мочку которого альфа втягивает губами. Неожиданно приятно. Его рука тем временем скользит по обнажённому бедру, и чувствительность у омеги такая, словно с него сняли кожу. Новая порция слёз пробивается из-под век. Солёное течёт по виску, вниз, туда, где альфа терзает шею. И, кажется, попадает ему на губы. Потому что те останавливаются. Вместе с рукой. А затем Бэкхён отчётливо слышит, как Чанёль бьётся о пол затылком. Но ещё отчетливей омега чувствует, что в ягодицы упирается что-то твёрдое.

— Только не кричи, — звучит на пару тонов вменяемей. Бэкхён кивает, всхлипывая, потому что это явно условие для освобождения. — Я… Я не за этим сюда пришёл.

Руки медленно соскальзывают с тела, и Бэкхён тут же скатывается на пол. Хватает одеяло, в которое заматывается до самого носа, и прижимает его к груди. Руки трясутся как у припадочного. А метка горит настолько сильно, что её хочется вырезать вместе с кожей. Чанёль садится напротив, вцепляясь ладонью собственные волосы. Закусывает губу, глядя на то, как рыдает омега, и во взгляде — полное осознание вины.

— Только не пугайся, — Чанёль поднимает брови почти умоляюще. — Пожалуйста.

Как будто Бэкхёну что-то другое остаётся. Но он всё равно кивает судорожней. Лишь бы альфа ушёл. Подальше. И желательно — навсегда.

— У тебя день рождения через пару часов, и… У меня есть подарок, — альфа берёт с пола рубашку и протягивает Бэкхёну. — Оденься. И будь готов выходить. Предполагалось, что мы уже пойдём, но теперь… Дай мне часа пол. И прости. Пожалуйста. Я не собирался на тебя набрасываться, и клянусь, я ничего не сделаю, просто… Когда ты так близко и без одежды, это очень плохо влияет на мозги.

У Чанёля джинсы выпирают в районе ширинки более чем заметно, и зачем ему нужны полчаса — предельно очевидно. Бэкхён бы на его месте стыдился и пытался скрыть, но альфа, похоже, вообще не стесняется. Впрочем, для него же это нормально — хотеть омегу. Пусть даже так открыто. И по милости своей не трогать. Бэкхёну унизительно всхлипывать в край одеяла. Он крепче сжимает пальцы, отгораживаясь от альфы.

— Мне сейчас очень хочется тебя обнять, погладить по голове и как-нибудь успокоить, но… Это же плохая идея, да?

Бэкхёну не хватает воздуха ответить. Из-за слез и из-за возмущения. Он только кидает на Чанёля взгляд из-под чёлки, достаточный, чтобы тот поднял руки в примиряющем жёсте.

— Ладно-ладно, — поднимается он на ноги. — Значит, успокаивайся и жди. Я скоро.

— Я… н-никуда… с т-тобой… н-не, — старательно выговаривает омега, однако закончить не успевает:

— Это для выступления, — и Чанёль ведь прекрасно знает, что Бэкхён теперь за ним куда угодно пойдёт. — Тебе понравится. Обещаю.

В прошлый раз под «тебе понравится» подразумевалось всё то, из-за чего Бэкхён до сих пор рыдает. В этот фраза звучит чуть более обнадёживающе, но взять себя в руки всё равно сложно. Омега старается. Считает вдохи-выдохи, поёт про себя какую-то глупую песенку, вытирает слёзы рукавом рубашки. Надевает её на себя и застёгивает, с каждой пуговицей чувствуя себя чуть более уверенным.

Хорошо, что Исин сейчас где-то танцует, и кровать у него — пуста. Хотя учитывая, как крепко он спит, Чанёль тут мог бы и концерт закатить, Исин бы продолжал сопеть.

В конце концов, не случилось ведь ничего нового. Чанёль облапал ещё раз. Вот и всё. Остановился — оказывается, слёзы иногда работают — однако точно хотел продолжить. И либо Бэкхён опять жить рядом с ним не сможет, либо предположит, что самое важное здесь — это всё-таки остановка. Самоконтроль. Решение не причинять вреда, которому альфа честно пытается следовать. Вот только Бэкхён здесь никак повлиять не может. Только просить и плакать. А потому каждая секунда нормального отношения воспринимается едва ли не как подачка.

Скоро будет ещё одна.

Омеге боязно, но вместе с тем — любопытно до потеющих ладоней. Он идёт к ванной, чтобы умыться (соль щиплет глаза), однако дверь — заперта, а изнутри доносится звуки воды и запах альфы.

Он там уже довольно долго.

Омегу потом пробивает, когда он думает о том, что альфа всё это время мог бы делать с ним. Слёзы опять подступают к глазам, но Бэкхён держится. И поднимается на второй этаж, где есть ещё пара свободных ванн.

Чанёль ждёт внизу через несколько минут. На порядок более спокойный. Только раскрасневшийся немного, но омега пытается не обращать внимания. Альфа открывает перед ним дверь неуместно-галантным жестом, и в неё приходится пройти.

— До твоего праздника… — Чанёль сверяется с часами на телефоне, — ещё полтора часа, но он начнётся немного раньше. Честно, я понятия не имел, что тебе подарить, но потом увидел, как ты поёшь, и… Не пойми неправильно, твой голос мне очень нравится. Вечность бы слушал. Просто ты совсем не понимаешь то, что я для тебя написал. Это не твоя вина, но исправлять нужно. В идеале, туром по резервациям, но времени нет, так что сегодня, скажем так, часть резервации приедет к тебе.

Альфа спускается по крыльцу, пока Бэкхён уточняет:

— То есть?..

Альфа, подождав его, заворачивает за угол:

— То есть мои друзья приехали тебя поздравить, — он улыбается и машет рукой силуэтам под ближайшим фонарём. Массивным таким силуэтам. Бэкхён останавливается, запнувшись кроссовком об асфальт. Потому что идти дальше совсем не хочется. Если все альфы похожи на Чанёля, то он до утра не доживёт. Сляжет с микроинфарктом или, как минимум, нервным перенапряжением.

Чанёль, наверное, старался, но это плохой подарок. Очень плохой. Бэкхёну от общения с альфами — любыми — хочется отбиваться руками и ногами.

— Эй, ну ты чего? — поворачивается Чанёль к нему. — Если ты вдруг боишься, то тебя никто не тронет. Во-первых, тут я, во-вторых, их всего двое, и, в-третьих, с ними их омеги. У меня мало друзей, меня в стае больше избегали, но… Этим я свою жизнь доверю. И с ними весело. Слово даю. Нужно же тебе понять, что значит вскрывать глотки.

На последних словах омега, чуть было начавший двигаться, опять спотыкается.

— В переносном смысле, — усмехается альфа. — Хотя если вдруг захочешь, то только скажи.

Бэкхён не хочет вскрывать глотки, знать, занимался ли этим Чанёль — тоже не хочет, и идти к каким-то волкам его совсем не тянет. Но — выступление. И вечный страх разозлить альфу. Омега приглядывается, замечая за массивными пару женских силуэтов. Это тоже не радует, потому альфам он будет проигрывать во всём как парень, а девушкам — как омега. Не туда и не сюда. Пару лет назад Бэкхён немало рефлексировал на тему того, зачем природа вообще создаёт таких уродцев, как он. И сейчас, рядом с нормальными волками, эти рефлексии вместе с комплексами грозят вернуться.

— Эй! — орёт один из силуэтов через всю улицу. — Учти, что я так в город больше не поеду! Нас кинули четверо таксистов, а пятый попытался отвезти в полицию!

Бэкхён подходит достаточно близко, чтобы разглядеть парня под два метра ростом с длинными чёрными волосами, собранными в хвост. И девушку рядом с ним.

— Но вы же всё-таки добрались? — улыбается Чанёль, протягивая руку для приветствия. Альфа отвечает рукопожатием, а девушка по соседству растягивает тонкие губы в усмешку:

— После того, как я приставила нож к его печени, до него наконец дошло, что мы законопослушные граждане, которых нужно просто отвезти до нужного адреса.

Чанёль здоровается со вторым альфой (чтобы разглядеть лицо, Бэкхёну опять приходится задрать голову).

Омега не знает, куда себя деть, и надеется, что про нож это была такая шутка. Только никто не смеётся. Совсем. Зато все вдруг смотрят на Бэкхёна, и ему всё больше хочется провалиться под грязный асфальт.

— Но, кстати, я порезала тому таксисту рубашку, и я бы на его месте уже вызывала сюда полицейских, — добавляет девушка, заправляя прядь волос за ухо. — Так что предлагаю сначала убраться подальше, а потом уже знакомится.

— Сыльги права, — кивает вторая омега и тянет за рукав альфу (видимо, своего альфу). — Я этих офицеров и так уже по именам знаю. Куда здесь можно смыться?

Под перекрестье взглядов попадает Чанёль, и Бэкхён рядом с ним выдыхает. А Сыльги — плевать на нож — начинает казаться оплотом здравомыслия. Как и другая девушка, которая кидает Бэкхёну мимолётную улыбку, и тот уже не отказался бы перебраться поближе к ней (и подальше от альфы). Он тем временем оглядывается по сторонам, размышляя.

До слуха доносится вой полицейской сирены.

— Ладно, — Чанёль, сориентировавшись, показывает рукой за ближайшее здание. — Там будут дворы, а затем — склон, и можно будет уйти по крышам через пару кварталов.

«Крышам».

Бэкхён, мягко говоря, не паркурщик, и перспектива бега наперегонки с полицией его только пугает. Тем более что он здесь ни при чём. Чего бы эти волки ни успели натворить в таких масштабах, что знают всех офицеров города, омеги с ними не было. И он бы сказал, что не будет, однако в чём-то Чанёль прав. Такие приключения нужны, чтобы прочувствовать текст. Здесь, как в актёрстве, нужно вжиться в роль.

— Всё будет в порядке, — шепчет Чанёль, наклонившись к Бэкхёну. — Можешь мне верить.

Волки уже срываются с места по направлению к зданию, которое указал альфа. Он же протягивает омеге ладонь и давит смешок, когда тот отходит на шаг подальше.

— Я не потеряю контроль, если ты возьмёшь меня за руку, — обещает он. — Ну, если ты, конечно, в одежде.

Бэкхён отодвигается ещё дальше, желая уже просто вернуться обратно в общежитие.

— Да я же шучу, — неумело сглаживает Чанёль. — То есть не шучу, но… Воспринимай как шутку, ладно?

Сирены приближаются, намекая на серьёзность происходящего, и у омеги правда плохо с такого рода шутками. Он застывает, понимая умом, что альфа сейчас не хотел сказать ничего пугающего, однако Бэкхён совсем недавно был без одежды. И не горит желанием это вспоминать. Пусть даже на словах.

— Боже, да почему я постоянно делаю всё хуже!.. — Чанёль зарывается пальцами в волосы на затылке. — Просто возьми меня за руку, хорошо? Чтобы не потерялся и не отставал.

Такие перспективы нравятся даже меньше погони. Бэкхён борется с собой ещё пару секунд, чувствуя, как ладони совершенно невовремя начинают дрожать. И кладёт одну из них поверх широкой ладони альфы. Тот тут же сжимает её — крепко, на грани боли — и тянет за собой.

Омега молится, чтобы с лодыжкой всё было в порядке, когда бежит вперёд по улице. Волки ждут их у нужного угла, и Бэкхёну адски неловко из-за своей руки в чужой. Но никто не обращает внимания. Для всех всё нормально.

— Куда дальше? — спрашивает один из альф.

Чанёль вдруг улыбается так, что ничего хорошего это предвещать не может. И поворачивается к Бэкхёну:

— Ты знаешь, где живёт тот менеджер? Ким?

Омега кивает, не совсем понимая, зачем Чанёлю эта информация. Но да, Чонун как-то отвозил его к себе, когда Бэкхён ещё принимал всё за чистую монету и думал, что Чонун действительно просто хочет показать свою коллекцию наград.

Улыбка альфы становится шире.

— Вы же поможете с одним ублюдком? — уточняет он и получает четыре кивка. — Значит, дорогу покажет Бэкхён.

— Зачем? — омега чувствует, как неловкость внутри трансформируется в панику. Чертовски неуместно среди заранее согласных выражать какие-то опасения, но он не может не спросить: — Что ты собираешься сделать?

— Ничего, что могло бы нам навредить, — альфа гладит его ладонь пальцами. В теории, такое должно успокаивать, но на практике Бэкхёну жутко хочется отдёрнуть руку. Потому что прикосновения ощущаются слишком остро, и шею жжёт.

— Может, вы побыстрее всё решите? — просит Сыльги. — Я сюда приехала веселиться, а не разговаривать!

— Тем более если речь идёт об ублюдках, — добавляет альфа рядом с ней, и его улыбка очень напоминает чанёлеву. Третий альфа хрустит костяшками, разминая руки, и Бэкхёну становится вконец не по себе.

— С ним самим ничего делать нельзя, — мотаться головой Чанёль. — К сожалению. Но вот с домом — даже нужно.

Это немного успокаивает.

Может, Бэкхёну даже хочется.

На него смотрят без единого сомнения, притом смотрят те, кто за одно слово готов идти и помогать. Что-то подсказывает, что, если он скажет о приставаниях, то энтузиазма прибавится ещё раз в десять больше. Бэкхён не скажет — Чонун всё-таки нужен живой — однако эта готовность волков… воодушевляет. Братство. Стая. Кураж в воздухе постепенно цепляет и его самого. Огромное «нельзя» красными буквами стоит перед глазами, но ведь пользовать чужие мечты тоже нельзя. Бэкхёну обидно. Очень. То ли из-за этого, то ли из-за давления вокруг, однако он кивает вправо:

— Через пару улиц будет огромный такой особняк, — голос звучит адски неуверенно, а внутри не отпускает ощущение того, что омега совершает ошибку. — С красным гаражом. Вот этот — того… ублюдка.

Бэкхён чувствует себя не то что не в своей тарелке — не в своей жизни. Потому что он никогда не нёсся по городу вместе с угрожащего вида людьми (вернее, волками). Не видел, как пара омег почти синхронно показывает средние пальцы мелькнувшей между домами машине с сине-красной полосой на крыше. Его ладони не потели из-за жара тела поблизости, а по темечку не било плохим предчувствием. И Бэкхён не может понять, нравится это ему или всё ещё хочется оказаться где-нибудь подальше. Вдобавок он чует целый букет новых запахов. Пряных, сладких, мускусно-тяжёлых. Они будоражат обоняние, однако ни один не оседает в лёгких грузом, который ни вымыть и ни выскоблить. Если Чанёль чувствует также, то… Становится понятно, почему он никак не останет.

Полиция, определённо, уезжает не в том направлении.

Волки добегают до нужного особняка, и Бэкхёна с новой силой накрывает жаждой остановить происходящее. Это ведь точно не закончится хорошо.

— Помните, как мы подожгли дом того прокурора? — усмехается длинноволосый альфа.

— Ну, это всё-таки немного не тот случай, Сехун, — отвечает Чанёль, прежде чем взглянуть на омегу: — Но если ты захочешь поджечь, то…

— То нужен ещё бензин, — вклинивается Сыльги. — Спички у меня есть, а вот горючее…

— Можно достать из его же гаража, — завершает за неё вторая девушка (кажется, кто-то называл её Йери).

Они говорят так просто, словно речь идёт о том, чтобы прожарить мясо, а не особняк за пару миллиардов вон.

— Нет-нет-нет, — омега пытается выставить руки перед собой, однако Чанёль не отпускает ладонь.

— А что тогда? — вскидывает брови Сехун. — Бить нельзя, жечь нельзя… Сказал бы, и я бы краску с собой захватил. Написали бы тогда через все окна, что этот человек… А что он, кстати?

— Покушался на моё, — Чанёль, оказывается, довольно догадливый. — Ещё и против его воли.

— Оу, — жалостливо смотрит Сыльги. — Тогда предлагаю разбить окна!

Она опускается, чтобы подобрать с ближайшей клумбы булыжник и протянуть его омеге:

— Давай первый, — она вкладывает камень в дрожащую ладонь. Чанёль наконец отпускает вторую и даже подталкивает в лопатки. Бэкхён понимает, что отступать как-то резко стало слишком поздно. Он шагает вперёд. К кованой калитке. Она невысокая, а прямо за ней, в нескольких метрах, темнеет стена. Достаточно близко, чтобы попасть. Даже такими слабыми силами, как у Бэкхёна. По крайней мере, он повторяет себе это, когда заносит руку. Вспоминая все те разы, когда не мог ответить, когда плакал после очередных унижений, когда готов был порвать с мечтой, лишь бы избавиться от навязчивого внимания. И всю свою обиду запускает вместе с булыжником.

Звон стекла сообщает о попадании.

Омеге вдруг резко становится легче. Словно тяжесть снимают с плеч, или хотя бы какую-то её часть. Сыльги уже подаёт второй снаряд, а высоченный альфа помогает Йери перелезть через забор. Бэкхён уверен, что в руках у неё блеснула пачка спичек. И запускает новый камень. Несмотря на то, как он стучит о кирпичи, к горлу поступает немного истеричный смех. Сыльги прицельным броском попадает в окно на втором этаже. Йери тем временем подбегает к первому, и… Бэкхён немного теряется. Потому что девушка стягивает с себя футболку, а он не понимает, для чего она это делает и куда деть взгляд (нижнего белья на ней не оказывается). Однако затем Йери обматывает тканью кулак и выбивает из рамы оставшееся стекло. Сыльги поддерживает её высоким возгласом, а альфа девушки смотрит на неё одобрительно. Чанёль, заметив бёново смущение, поясняет вполголоса:

— Тут у всех есть пары, — Бэкхён тоже подразумевается под «всеми», а потому едва не начинает возражать. — Йери, конечно, красивая, но никого, кроме Ёнсу, она тут не заинтересует.

Девушка тем временем пролезает в дом, и желание прекратить всё происходящее возвращается с новой силой. Потому что одно дело — бить окна, и совсем другое…

— Я подожгла! — Йери высовывается из окна, победно размахивая футболкой. — Вылила масло прямо на пол и подожгла!

— Так возвращайся, — кричит Ёнсу. — Хорошо постаралась!

Судя по дыму над головой Йери — действительно хорошо. Со второго этажа доносится ор Чонуна, и он будит внутри приятное такое злорадство. Чувство отомщения. Девушка тем временем спрыгивает на траву и бежит обратно, по пути натягивая футболку. Она теперь порвана длинными разрезами.

— Можно сделать так, чтобы ты смотрел на меня так же спокойно? — спрашивает Бэкхён едва слышно.

— Можно, — ухмыляться Чанёль, и омега уже жалеет о вопросе. — Но ты вроде против, чтобы что-то такое делать. К тому же тут пришлось бы не один раз, да и потом довольно часто…

Бэкхён сглатывает ком, вернувшийся к горлу.

— Только не отходи от меня теперь на метр, ладно? — просит альфа. — Ты спросил, я ответил. И давай продолжим…

Слово «праздновать» тонет в грохоте чего-то, что, определённо, взорвалось внутри дома.

— Может, заглянем ещё к моему директору? — тянет Сехун. — Бывшему, вернее. Исключил из школы почти ни за что. Уже третьей, между прочим.

— Да хоть ко всем троим, — отзывается Чанёль, обхватывая ладонь омеги. Тот не убирает руку — бежать в одиночку будет раза в полтора тяжелее. А бег начинается, как только Йери приземляется на асфальт.

— Тут быстро, — обещает Сехун, оборачиваясь через плечо. — Всего несколько улиц.

Ветер бьёт по слуху, а бетон ударами отдаётся в ступнях. Чанёль придерживает за плечи перед каждым поворотом и умудряется при этом переговариваться с остальными о прошлых подобных прогулках. Бэкхён узнаёт много нового. О том, что волки пытаются наказывать едва ли не каждого, кто им вредит. От полицейских до аптекаря, завысившего цены на лекарства. Знания подкрепляются практикой, потому что скоро Сехун останавливается перед серой пятиэтажкой и показывает на второй этаж:

— Вон там, — обнажает он клыки. — Оставлю ему записку на порванных документах. Или мебель переломаю.

— Люди тогда проснутся, — осаждает его Сыльги.

— А я их запру, — отвечает Сехун и просит Чанёля ему помочь. Тот подсаживает альфу на козырёк подъезда, и оттуда Сехун кулаком выламывает форточку ближайшего окна. Просовывает в него руку, открывая изнутри, и не хуже какого-нибудь акробата забирается в квартиру.

Судя по звукам, он выбирает мебель. Или даже технику.

Если под весельем Сыльги имела в виду погромы, то веселья в эту ночь предостаточно. Волки вспоминают всё новых и новых людей, которые что-то сделали не так. Находят дома и машины. Спускают колёса, царапают стёкла, а у Йери обнаруживается нешуточная любовь к огню. Она даже на ни в чём неповинную клумбу (принадлежащую, правда, главе полиции) роняет спичку. Цветы не поджигаются, и тогда девушка льёт на них масло, позаимствованное с кухни бывшей учительницы. Роняет новую спичку — и бутоны вспыхивают ярко-жёлтыми язычками. Сирены тем временем доносятся всё чаще. Бэкхён бежит вместе с остальными мимо ярких вывесок и тёмных стен, однако наступает момент, когда Сыльги хватают за руку. Двое мужчин в синей форме, которых Сехун с Ёнсу укладывают парой ударов.

Градус адреналина в крови повышается. Равно как и испуга.

Бэкхёну всё ещё боязливо, но он смотрит на небо — туда, где видно только одну звезду, самую белую — и ему кажется, что он может дотянуться до неё рукой.

Свободной, конечно же, а не той, которую сжимает альфа.

— Думаю, пора разделяться, — бросает Йери на очередном повороте.

— Именно, — кивает Сехун.

Чанёль, не сбавляя темпа, прощается. Бэкхёну же дыхания хватает только на то, чтобы едва за ним успевать. Альфа заворачивает в узкий проулок, и наедине с ним эмоциональный подъём постепенно сходит на нет. Сердце в такой темноте колотится не реже, чем пару раз в секунду. Чанёль улыбается омеге ободряюще, но тот не решается улыбнуться в ответ. Лишь облизывает губы, которые постоянно пересыхают. И бежит за альфой. Чем дальше, чем больше поворотов, чем темнее улицы, тем дальше остаются полицейские. И тем сильнее тревога рвёт пульс.

Чанёль останавливается, чтобы отдышаться, в адски маленьком закутке. Бэкхен напротив — борется с неожиданной клаустрофобией.

— Ты же в порядке? — уточняет альфа. Омега заставляет себя кивнуть. — И… Ты заплачешь, если я тебя поцелую?

Запах альфы — такой концентрированный, что его хочется попробовать языком. Но Бэкхен кивает чаще и судорожней. От горячих губ прямо на своих он расплачется точно. К тому же он уже кучу раз давал понять — ему всё это не нужно. Чанёль не нужен.

— Ладно, — опускает взгляд альфа. — Ну не смотри на меня так обиженно. Я тебе ничего не сделаю. Пока сам не скажешь, что хочешь.

Бэкхен всю свою храбрость собирает в кулак, чтобы ответить:

— А если я скажу, что никогда не захочу? Тогда что?

Чанёль смотрит на него как на кого-то маленького и глупого:

— Тогда это будет значить, что ты ошибаешься. Только и всего.

Чужая уверенность отзывается раздражением по всему телу.

Бэкхён ненавидит ту предопределённость, из-за которой альфа раньше считал, что владеет им, и собирается завладеть сейчас. Которая привязывает, не спрашивая мнений и пожеланий. Бэкхён не желает. И никто его не заставит.

— Хочешь ещё куда-нибудь? — интересуется Чанёль примиряющим тоном. Берёт ладонь омеги, переплетая пальцы, однако тот выдёргивает её обратно. Слишком резкими кажутся прикосновения. Обжигающими. Непозволенными.

— Значит, в общежитие? — уточняет Чанёль на пару тонов безжизненней. Сжимая и разжимая пустую руку.

— В общежитие, — вторит ему омега.

Если он сможет вернуть то чувство свободы и крышесносности на время пения, то ночь не прошла зря.

Альфа больше не улыбается, и из-за этого почему-то неудобно глубоко в груди. Но Бэкхён мысленно повторяет, что чужие улыбки — последнее в списке его забот. Он ничего не обязан Чанёлю. С какой тоской из-под ресниц он бы ни глядел, когда Бэкхён молчит в ответ на очередную реплику.