Borders

Спать на улице – плохая идея, Бэкхён в курсе, что полиция может повязать в участок. Оттуда позвонят отцу, и уже это может убить физически. Лучше просто не спать. Одну ночь. А к утру придумать что-нибудь.

Омега дышит глубоко, заполняя вены прохладным воздухом, и идёт почему-то к парку. Воспоминания оттуда веют спокойствием, солнцем и музыкой. Даже если сейчас вокруг темно, а в груди бьётся с глухой болью. Ветер пробирает до самых костей и метка жжёт шею. Бэкхён шагает по пустым улицам, ощущая всё вокруг каким-то ирреальным. Так проще. Ему всё ещё нравится думать, что это не его жизнь, а чья-то чужая, ошибочная и скоро закончится. Он не может перестать думать о том, как именно мог бы избежать всех неудачных поворотов. Нужно было не приходить в школу раз, не приходить в школу два, не приходить в школу три. Корень ошибок – в стремлении петь. И Бэкхён плохо учится на ошибках, потому что единственный выход, который видит, это продолжать. Пение – вот и всё, что он хотя бы немного умеет. Омега читал истории о талантах, которые поднялись из ниоткуда. Хочется верить, что может также. Хочется верить хоть во что-нибудь. Слишком мало ориентиров осталось.

Бэкхён добирается до ворот парка, но оттуда слышатся какие-то пьяные голоса, и пройти дальше он не решается. Фонари плохо рассеивают темноту, а звёзд на небе не видно из-за вывесок вокруг. Омега собирает в кулак ошмётки воли и пытается размышлять. В школу он не вернётся, домой – тем более, и единственная надежда, держащая на плаву – это прослушивание. Любое. К счастью, агентств в Корее предостаточно. Если повезёт, то Бэкхён правильно помнит, и шанс попасть в одно из них должен выпасть буквально на днях. Горло саднит не так сильно, как днём раньше, а в сравнении с альфой страх выступать кажется не таким уж и ужасным. По крайней мере, прямо сейчас, пока петь ещё не надо. Когда придётся… Откровенно говоря, омега не уверен, что справится. Скорее всего – не вытянет. Но тогда у него не останется вообще никаких причин, чтобы терпеть свою жизнь. Такая ситуация сможет привести только к одному итогу. Бэкхёну не хочется о нём думать, но лезвие на запястьях и без того грозится стать навязчивой идеей. От него становилось легче, а чувствовать грязь под кожей сейчас действительно тяжело. Было бы и вовсе невыносимо, если бы не мечта где-то впереди.

Бэкхён прислоняется к холодной стене магазина и начинает загибать пальцы.

Во-первых, нужно узнать о прослушиваниях. Во-вторых – дожить до них в пригодном для существования месте. Улица под такое определение подходит плохо. К тому же омегу наверняка будут искать. Сохён же хорошая, она не бросит на произвол судьбы. Ему как раз нужен кто-то вроде неё, готовый приютить хотя бы не пару дней, но только без Чанёля поблизости.

В-третьих, пение, доброта и нормальный дом складываются в образ Ким Чондэ (дома у него Бэкхён не был, однако сомнений он точно не вызывал). Зато сомнения касались самой возможности о чём-то просить. Омега ведь ему никто, в лучшем случае – неплохой знакомый, и такого статуса точно недостаточно для «можно я немного у тебя поживу?». Да и где живёт Чондэ, Бэкхён не имеет ни малейшего понятия. А сторожить его около школы – ещё более нагло, и вдобавок – опасно. Хотя… Как раз утром Чанёля в школе может и не быть, он же наверняка будет в процессе поисков, и разве от Бэкхёна можно ожидать поведения некоего идеального ученика, который, даже избитый и изрезанный, пойдёт получать знания? Ответ – нет. Точно нет. И это даёт возможность.

Шанс – не слишком обнадёживающий и единственный. Зависящий больше от других людей, чем от самого омеги. Но он попытается, потому что силы уже кончаются, а подступающая апатия пугает до ужаса. Чтобы жить, ему нужна цель, и умирать всё ещё страшно. Мотивация страхом обгоняет даже ту, прежнюю, где Бэкхён пел ради чувств и немногих слушателей.

Он шагает к школе и готовится не спать ещё где-то восемь часов (не дай бог его, спящего у ворот, заметят какие-то не те люди). Боль в теле хотя бы здесь поможет. Заснуть с синяками, порезами и кровоподтёками при всём желании довольно сложно. Уж точно не посреди улицы, по которой временами прокатывается шум от пьяных компаний. Бэкхён обходит две такие за пару домов, прежде чем добирается до знакомого здания. В темноте оно кажется огромным осьминогом с пристройками-щупальцами и фонарями вместо глаз. Или, может, это у омеги успело помрачиться воображение. Впрочем, от осьминога можно просто отвернуться. Облокотиться о холодный забор спиной и прикрыть глаза.

Ночь, одиночество и усталость в одном флаконе Бэкхёну противопоказаны. Сначала в голову лезут лишние образы, заставляющие крепче перехватить железные прутья и – совсем немного – побиться о них затылком. Боль помогает вытеснить из ощущений чужие руки. Затем воспоминания ослабевают, как будто бы устают, а омега уже успевает этому обрадоваться. До тех пор, пока не понимает, что устал он весь. Целиком. Устал смертельно. У него веки тяжелеют и пальцы разжимаются. Скоро хвататься за прутья становится не на шутку тяжело, однако Бэкхён держится. Пытается игнорировать то, как сложно становится даже просто держаться на ногах. По крайней мере, пару минут точно игнорирует. А после ему на помощь приходит логика. Она добрая и очень омеге нравится. Она убеждает – нет никакого смысла тратить силы на вертикальное положение, ждать можно и сидя, и вовсе он так и не заснёт, раз нельзя. Однако крупицы недоверчивости охраняют его от лавочки неподалёку. Бэкхён опускается на траву, потому что здесь холодно, неудобно и шансов провалиться в сон куда меньше. Он просто отдохнёт. С закрытыми глазами. Или даже не сидя, а лёжа на боку, с подложенными под голову руками. Какая разница, если стремление бодрствовать в нём решительнее, чем Сохён в попытках его накормить.

В темноте становится легче. Несколько минут – и пропадает само ощущение тела, словно омега не на улице, а в самой мягкой на свете кровати. Усталость творит чудеса. Бэкхёну не хватает сил сопротивляться.

– Опять ты! – на этот раз омегу не пинают, только тыкают какой-то палкой. Бэкхён разлепляет глаза, чтобы увидеть знакомого сторожа. И древко метлы, которым он метит прямо в плечо. – Уже на улице спишь, совсем стыд потерял?!

Бэкхён пытается увернуться от удара, но одеревеневшее тело плохо слушается. В результате древко вместо плеча попадает в шею, заставляя закашляться, а старик причитает о ненормальном поколении.

Зато ворота уже открыты. Или, скорее, это сторож их открыл, увидел Бэкхёна на траве и решил убрать его отсюда наряду с мусором. Как бы то ни было, он теперь пытается подняться, не слушая обвинений в подростковом алкоголизме, и дохромать до ворот. Сторож не мешает – Бэкхён всё-таки ученик, даже если выглядит как бездомный. Хотя стоп, он же и есть бездомный. Поэтому сейчас ищет нужный кабинет и устраивается на подоконнике. Новый статус ничего, в общем-то, не меняет, только помогает осознать, насколько же всё плохо. В школе теплее, и омегу снова клонит в сон. Однако второй такой ошибки Бэкхён не допускает. Несколько часов уже проспал, значит, сил до конца дня хватит.

Он пялится в плиты на стене и выискивает на них узоры. Чондэ, как правило, приходит рано, однако до занятий ещё часа полтора. За первые полчаса только какой-то учитель проходит по пустому коридору. Но за ним появляется следующий, потом – группы учеников, и к их голосам Бэкхён точно стал чувствительней. Не то чтобы он дёргался от каждого звука, просто дрожь не отпускает в принципе. Хуже только металлическая дверь в конце коридора, которая постоянно лязгает, стучит и в самых кончиках пальцев отдаётся болью. Секунда за секундой омегу всё глубже окунает в другой стук, родом из прошлого, вперемешку со стонами, пылью и путами на запястьях. Царапины на них зудят. Дыхание учащается. Страх сжимает мышцы. Бэкхён жмурится в попытке подавить приступ паники, но в итоге только паника давит его. Хочется лишь убраться подальше от стука. В конце концов, сегодняшний день станет очередной ошибкой. Если оглянуться назад, то у омеги просто не получается иначе. Все его попытки – только новые порции боли. Как сейчас, когда она пульсирует в самом разуме.

Бэкхён, не дожидаясь окончательной потери контроля, спрыгивает с подоконника. Едва не сбивает какого-то парня, извиняется и идёт к чёртовой двери. Контролировать приходится каждый шаг, потому что хочется либо бежать, либо встать и разрыдаться. Сердце колотится на износ. Из-за чёртового набора звуков, который молотками избивает сознание.

При виде Чондэ, болтающего с учителем вокала, Бэкхён спотыкается на ровном месте. Оба – улыбаются, точно такие, какими он их помнит, будто и не было последних нескольких дней. Омега по сравнению с ними грязный настолько, что подходить стыдно. Он на развилке в самом прямом смысле слова. Один поворот – выход, второй – ещё одна глупая попытка.

Бэкхёну некуда уходить, и безысходность оказывается главным аргументом.

Он подбирается к Чондэ, борясь с нахлынувшим невовремя стыдом. Чондэ же ничего не знает (хотя омеге кажется, что всё можно понять, просто на него взглянув).

Учитель смотрит.

До слуха успевают долететь слова про концерт, про успех (вот в чём причина улыбок), и к стыду примешивается обида. Бэкхён должен был быть там. А не стоять теперь посреди коридора, пытаясь выдавить из себя приветствия. У Чондэ это получается первым. Он тут же из радостного трансформируется в дружелюбно-беспокойного, и это как-то обнадёживает. Учитель рядом выглядит таким же. Омега заминается, цепляясь пальцами за рукава. Вспоминает, что метка на шее скрыта всего парой миллиметров ткани, и тут же их поправляет. К счастью, учитель решает, что тут какие-то «ваши секреты», и тактично отходит в сторону.

Секреты секретами, но о многом Чондэ узнать никогда не должен. Бэкхён только сейчас понимает – ему ведь нужно с чего-то начать, привести некое обоснование для просьбы, и к горлу подступает ком. До слёз тоже осталось недолго. Омега волнуется и паникует сильнее. Стук продолжает долбить по мозгам.

– Ты… хочешь что-то спросить? – прищуривается Чондэ. – Если ты про концерт – то я не хотел брать твои партии, тебя все пытались найти…

Бэкхён мотает головой. Он не о том, и не то чтобы он хотел спрашивать, наоборот, это неловко, нагло и смущающе, просто отчаяние помогает быть решительней. Омега берёт себя в руки, чтобы выпалить:

– Можно мне пожить у тебя? – и снова не знать, куда деть взгляд, руки и всего себя. – Недолго. Всего пару дней. Пожалуйста.

Чондэ тут же становится серьёзнее, но вместе с тем – растеряннее. Плохой знак. А его сожалеющее лицо – так очень плохой.

– Что-то случилось?.. – он осекается, едва спросив, и окидывает Бэкхёна обеспокоенным взглядом. – Ладно, я… Попытаюсь. Я спрошу у родителей, я вот прямо сейчас им позвоню, но они довольно строгие, и, честно говоря, я не уверен, что что-то получится. Может, тебе как-то ещё помочь? И что вообще с тобой?

– Я собираюсь прослушаться, – омега помнит только об этом, однако пытается импровизировать. – Мой отец против, поэтому мне сейчас лучше быть где-нибудь не дома. Прости, пожалуйста, что попросил именно тебя, просто мне в голову больше вообще никто не пришёл, и, если честно, мне правда не к кому обратиться…

Чондэ качает головой так, словно родители ему уже отказали. Достаёт смартфон из кармана, но, в общем-то, ясно, что именно отказ и случится. Видно по сокрушённому лицу. У омеги внутри тоже что-то рушится. Он просто не знает, что сможет сделать дальше.

– Извините, что подслушал, – учитель вдруг появляется за плечом. – Но если у тебя проблемы, то, думаю, лучше обратиться к взрослым. Чондэ, не нужно никому звонить, переночевать он сможет у меня. Ты же не против, Бэкхён?

Бэкхён не против настолько, что прямо сейчас у него получается только кивать и бессвязно благодарить. Почему-то об учителе он даже не подумал. Хотя он всегда хорошо к нему относился, и возможностей у него тоже больше. Лишь бы удалось отвертеться от вопросов.

– Отлично. Подойдёшь к кабинету после уроков, я тебя отвезу. И расскажешь, что происходит, – учитель похлопывает по плечу, улыбаясь по-доброму. У омеги и тени сомнения не возникает. Это приятно – доверять кому-то. На уроки, правда, Бэкхён даже не собирается. Нескольких часов вместе с парой десятков людей, необходимостью отвечать на вопросы и давлением со всех сторон он точно не выдержит. Так что в кабинет идёт уже сейчас, к счастью, там есть тихий угол и удобный подоконник. Вот только сон уже через урок срывается учителем, который вздыхает устало и заводит Бэкхёна в кабинет. Сдвигает там пару стульев, позволяя омеге доспать уже на такой импровизированной кровати.

Бэкхён отказывается отвечать на вопросы и выглядит достаточно напуганным, чтобы учитель сказал «успокойся» и «продолжим потом». У него небольшой, но чистый дом, а ещё, оказывается, есть жена. Она не слишком рада появлению какого-то парня, но учитель представляет его как хорошего ученика, о котором «так много говорил», и она немного смягчается. Омеге неприятно быть там, где его пребывания явно не хотят, но здесь есть диван, еда и душ. С порога идти в него не очень вежливо и в принципе странно, однако ночью Бэкхён проводит там пару часов подряд. Брать чужие мочалки он не смеет, так что кожу трёт ладонями. Иногда – ногтями. Поверх старых порезов, до крови, срывая бинты, которые наложил Чанёль. Бэкхёну от него ничего не надо. Ни непрошеной заботы, ни поломанной психики. И если от первого избавиться можно, то переломы слишком крепко вшиты в сознание. С ними ещё придётся жить. По крайней мере, пытаться.

Утром омега притворяется больным и не совсем адекватным. На вопросы отвечает невнятно, изображает слабость (хотя, в общем-то, изображать не приходится) и кивает на все объяснения жены. Ей, в целом, всё равно, но вот учитель выглядит не на шутку опечаленным. Бэкхёну становится совестно. Однако включить чужой компьютер, как только в квартире никого не остаётся, это не мешает. Омега просто потратит немного электричества и узнает всё, что нужно, чтобы уйти.

Чондэ извиняется и предлагает вместе сходить на прослушивание, «а то ты совсем плохо выглядел», «могу помочь с песней или что там нужно». Бэкхён соглашается. Благодарит. Хочет плакать. Выполняет весь список по очереди, но очень старается не всхлипывать – бережёт горло. Ближайший кастинг будет завтра, в компании, чьё название он видит впервые. И группы, которые помпезно представлены на её сайте, тоже не знает. Только об одной из женских, кажется, когда-то где-то слышал. В не очень хорошем ключе. Скандальный концепт, стриптиз вместо танцев, или что-то вроде. Не лучшая репутация, но на выбор нет времени. Бэкхён лишь надеется на везение.

Омега ест, пока учитель осторожно выпытывает у него детали. Кто сделал, что сделал, зачем Бэкхён молчит, почему не хочет в полицию, нужна ли вообще полиция. Он не притворяется, когда начинает плакать. Но зато получает ещё одну маленькую отсрочку на оглашение правды, «подумать» и «оправиться». Уже завтра учитель обещает не давать спуску, однако у него не очень получается быть строгим. Особенно для омеги, который знает, что уже завтра, к двум часам дня, он отсюда уйдёт. Завтра будет встреча с Чондэ у кафе через дорогу, уже есть обещание довести Бэкхёна туда, куда нужно. Проблема в том, что у него нет ни выступления, ни плана, ни уверенности в собственных силах. Впрочем, есть песня, которую он репетировал для концерта, а Чондэ обещал принести минусовку. Бэкхёну неловко принимать помощь. В основном, потому, что ему совершенно нечем ответить. И учителю он пишет записку, в которой просит за него не переживать и благодарит за всё сделанное. От уроков до позволения ночевать. Омега действительно не ожидал такого. Он просто надеется, что всё это не было зря. Что он справится и выбьется куда-то наверх, к лучшей жизни, которая сейчас видится миражом. Голос – более-менее жив, Бэкхён распевается за несколько минут, и хрипотца в надорванном горле даже начинает нравиться. Звучит неплохо, людей должно заинтересовать.

– Всё пройдёт отлично, – вместо приветствия заявляет Чондэ и хватает его за локоть. Резкое прикосновение прошивает страхом, однако тот не замечает. И так лучше, потому что объяснять, из-за чего Бэкхён боится всего подряд, было бы тяжело. К тому же Чондэ после такого мог бы бросить его прямо на этой улице. Омега очень хорошо помнит, с каким отвращением тот сказал «животные» при одном упоминании волков. А сейчас Чондэ ему улыбается и ведёт к агентству. Говорит о желании выступить там вместе с Бэкхёном, как они и должны были. Он тут же соглашается. Петь с кем-то будет куда проще, чем самому.

Бэкхён не вполне осознаёт происходящее. Так долго к этому готовился, что теперь не верит. Только когда видит здание – несколько этажей, бетон, тусклая вывеска – реальность догоняет ощущения. И омега начинает волноваться. Бояться. Мандраж берёт за нервы, заставляя ладони дрожать и потеть. Никакое «пройдёт отлично» уже не работает. Нихрена не пройдёт хотя бы хорошо. Никаких шансов. В холле, заполненном разряженными людьми – нет. Здесь девочки с тремя слоями макияжа и парни, одетые не хуже девушек. А ещё – женщина, которая вызывает подростков по записи. Бэкхён нигде никуда не записывался, так что теперь немного теряется. Чондэ рядом лезет в телефон и листает сайт агентства, чтобы увидеть «регистрация на кастинг» маленькими белыми буквами. Чуть ниже – временные рамки, которые закрылись четыре дня назад. Омега их в упор не заметил (то ли из-за спешки, то ли из-за волнения). Чондэ, в свою очередь, не выглядит особо удивлённым. Он вздыхает и пожимает плечами:

– Кажется, придётся вернуться, – и появляется одно упорное подозрение, которое гласит, что Чондэ с самого начала хотел устроить всё именно так. – Может, попробуем в другой раз, когда тебе станет лучше?

Сейчас ведь он выглядит плохо, по-любому не справится, и лучше уйти сразу, чем довести дело до провала. Чондэ не знает, насколько Бэкхёну важно пройти прослушивание, но точно догадывается. И стоит ценить его заботу о бёновой самооценке (если брать шире – то вообще всей психике), однако согласиться омега не может.

– Давай подождём, – просит он, прекрасно понимая, сколько времени нужно на всех людей в этом зале. И что когда все они повыходят из маленькой серой дверцы, никакого места для Бэкхёна уже не останется. Он же проигрывает по всем показателям. От внешности до самоуверенности.

Девушка в углу – красное платье, яркая помада – начинает распеваться, и Бэкхён вдруг понимает, что ошибся. Кое в чём у него есть преимущество. По крайней мере, если бы из его горла вырвалось нечто настолько писклявое, то он бы в тот же день шагнул под машину. А девушка на полном серьёзе пытается петь. Чондэ рядом кривится, как от зубной боли, и омегу так и тянет последовать его примеру. Около неудавшейся певицы тем временем хлопочут родители с таким видом, словно перед ними – вокалистка из книги рекордов.

– Ладно, – чужая бесталанность, видимо, и Чондэ убеждает в том, что у Бэкхёна есть шанс. – Как думаешь, тут есть автоматы с едой?

Омега пожимает плечами, а Чондэ отправляется на поиски. Он прав – им здесь ещё обедать и, возможно, ужинать. Бэкхён занимает лавочку напротив заветной двери. Отсюда слышно кастинги, и настроение из-за них постепенно повышается. Большинство голосов даже в хор бы не взяли. Другое дело, что их обладателей точно взяли бы на конкурсы красоты, но внешности ведь не должно быть достаточно. В конце концов, омега тоже не урод.

Главное сейчас – не вспомнить хриплое «очень красивый». И не подумать о том, как сильно бит из-за стены напоминает глухой металлический стук. Не может же Бэкхёна всё подряд опрокидывать в страхи. Не должно, иначе жить будет невозможно.

Скоро Чондэ возвращается с сэндвичами, и становится проще. Сидеть здесь, проходить какую-то военную стратегию на смартфоне, стебать выступающих – это даже весело. Оказывается, Бэкхён всё ещё способен на радость и шутки. Хотя чем меньше людей остаётся в зале, тем серьёзнее становится атмосфера. Не факт, что Бэкхёна вообще допустят к выступлению, но если допустят – то это грозит стать катастрофой. Он боится. До мельтешащих перед глазами точек боится.

Женщина со списком в руках вызывает последнего парня и косится на Бэкхёна с Чондэ намекающе-вопросительно. Тот отвечает на это немое «что вы тут забыли?» громким «мы группа поддержки». И тащит омегу к двери, которая только что закрылась за названным парнем. Их пропускают (или, может, не успевают затормозить). Они оказываются в тесной комнатке, и уже за следующей дверью – стеклянной – виднеется ряд столов с уставшими людьми. Парень перед ними (Чонин, если омега правильно услышал) кланяется. Краснеет от волнения, и Бэкхён прекрасно его понимает. Жюри ведь даже не изображают заинтересованность. Только мужчина в центре говорит что-то (судя по лицу, протокольно-вежливое), и музыка играет из динамиков под потолком. Энергичная и яркая. А парень тем временем начинает танцевать, и Бэкхён понятия не имеет, как можно смотреть на это с такими скучающими лицами. Судей – человек десять, и из них только паре-тройке есть дело до представления. Остальным почти наплевать. Несмотря на то, что танец перед ними тянет на произведение искусства. Бэкхён в жизни не сможет быть таким пластичным, быстрым и точным, чтобы каждое движение выглядело частью какой-то совершенной композиции. И петь перед такой публикой у него тоже вряд ли выйдет.

– Уверен, что хочешь попробовать? – Чондэ, кажется, думает о том же.

– Да, – хотя голос уже нетвёрдый, и в голове – вата.

Чондэ снова вздыхает, но до конца танца успевает придумать план:

– Как только этот Чонин выходит – мы заходим. Представляемся, включаем музыку, я пою первый куплет, ты – второй, припевы – вместе, – на предложение Бэкхён кивает, однако Чондэ всё равно поправляется: – Хотя нет, припевы лучше все тебе, тебя же они должны услышать. Я просто начну, чтобы тебе было проще потом вступить. Или сам сможешь начать?

– Давай лучше ты, – Бэкхён благодарен настолько, что не знает, как это выразить. В ответ на «спасибо» Чондэ только отмахивается. И вообще, «рановато для благодарностей».

Время наступает стремительно – музыка кончается вместе с танцем, парню хиленько аплодируют и высылают обратно. Похоже, вердикты здесь оглашают позже. Плюс один к поводам для нервоза. Впрочем, если Бэкхён не вытянет, то первым же это поймёт.

– Сейчас, – приказывает Чондэ, когда танцор открывает стеклянную дверь.

Вся жизнь Бэкхёна будет зависеть от следующих трёх минут. Или, скорее, четырёх – нужно же ещё представиться и включить музыку. Омеге физически сложно двигаться, так что он просто позволяет Чондэ тащить себя за руку. Несколько шагов – и они стоят посреди комнаты с зеркалами вместо стен, прямо напротив удивлённых (неприятно удивлённых) лиц.

Во рту пересыхает, а нужные строчки намертво забываются.

– Вы… опоздавшие? – мужчина в центре (видимо, главный) листает списки.

– Именно, – кивает Чондэ и кланяется. Бэкхён на автомате делает то же самое. Мысли в голове – неповоротливые и напуганные.

– Но о вас не предупредили, – строго проговаривает начальник. И уже спустя секунду шипит злое «опять дерьмово организовали».

Чондэ тоже делает вид, что не услышал.

– Представьтесь, – вклинивается женщина по правую руку от директора. Бэкхён выдавливает из себя имя, Чондэ звонко проговаривает своё. Тут же заявляет, что музыка у них с собой, кладёт телефон на ближайший стол и включает. Это правильно – иначе бы у жюри осталось время, чтобы не найти их имён ни в одном из списков – однако у омеги так тоже не остаётся времени. Знакомые ноты ощущаются чьими-то чужими. По мелодии Бэкхён вспоминает слова, однако петь их – совсем другое дело. Мышцы каменеют под прохладными взглядами. Ещё несколько тактов, и будет легче. Взгляды перейдут на Чондэ, который затянет первую строчку. Но секунд через тридцать опять вернутся на омегу, пытающегося взять себя в руки.

Может, и вправду стоило отсюда уйти. Меньше стыда сейчас жгло бы грудную клетку. Гораздо меньше. Потому что Чондэ поёт безупречно, нота в ноту, и на припеве ему нужно будет соответствовать. Вот только ком в гортани слепляет голосовые связки. Его никак не получается проглотить. Бэкхён исключительно по привычке набирает воздуха в лёгкие за пару секунд до своей части. Закрывает глаза. И поёт тоже по привычке, плохо контролируя голос и не помня самого себя. Но что куда хуже – не помня слов. Они всплывают в голове за мгновение до нужного момента, вынуждая мазать мимо мелодии и тянуть звуки то слишком долго, то слишком коротко. Трясучка в теле через гортань передаётся в голос. А хрипотца, которая казалась не такой уж и плохой утром, к концу припева напоминает скрип.

Бэкхён берётся за куплет, пытаясь опустить реальность и просто петь. Словно он в одиночестве, поёт ради собственного удовольствия и совсем не боится налажать ещё больше. Пара строк благодаря стараниям выходит вполне сносно. Но затем он опять запинается. Музыка играет дальше, пока он пытается отыскать среди паники хоть одно из нужных слов.

Смешок, слышный поверх нот, звучит как пощёчина. Подкашивает окончательно. Омега опускает голову и готов провалиться в землю, лишь бы не открывать глаза.

– Выключите музыку, – заявляет голос директора (кажется, это он и засмеялся).

Вот и всё его блистательное прослушивание. Новая жизнь, море надежд, что там ещё разлагается глубоко в груди.

Хочется просто сбежать из чёртовой комнаты, потому что здесь становится в разы тяжелее дышать. Сумбур в груди высыпает на лицо красными пятнами и на глаза – подступающей влагой. Однако Бэкхён заставляет себя открыть их и поднять подбородок. Сохранить лицо в заведомо проигранной ситуации. Он умеет петь. Чондэ, смотрящий сочувствующе, явно готов убеждать в этом судей. Но услышать им нужно было омегу. Ему дали шанс. Простой и честный. Нужно было только спеть несложную песню, а не дрожать из-за фобий. Но Бэкхён даже этого не смог.

– Первый мне понравился, – наконец заявляет женщина, которая, кажется, отвечает здесь за вокал. – Со вторым, думаю, и без моих комментариев всё ясно.

На него даже лишних слов не будут тратить. Как и заслужил. Мужчина, сидящий у самой двери, кивает ему с жалостью:

– Спасибо. Можете идти, – он поворачивается к Чондэ. – А вот ваши контакты, полагаю, все здесь хотели бы узнать.

Бёнову мечту без особых усилий получает Чондэ. Нельзя сказать, что это несправедливо – тот ведь действительно умеет петь (в отличие от Бэкхёна, умеет и при волнении, и на публику), но обидно всё равно. Хотя слово «обида» и близко не передаёт того, что сейчас прожигает внутренности.

– Вы не так поняли, – поспешно отвечает Чондэ и улыбается неловко. – Я вообще не планировал сюда идти, я тут так, за компанию. Может, давайте вы лучше ещё раз послушаете Бэкхёна? Он многое может, говорю вам, просто волнуется иногда слишком…

Омега мотает головой даже быстрее, чем отказывает директор. Во второй раз было бы ещё хуже. Бэкхёну катастрофически не хватает веры в себя, и ничего он не может, когда вся его жизнь ставится на кон. Ответственность придавливает к земле.

– Не смешите меня. Если он тут теряется, то что со зрителями будет делать? До свиданья, – бросает начальник омеге. У того всхлипы стоят в горле, и тем быстрее он кланяется, разворачиваясь к выходу. А Чондэ, может, прямо сейчас начинает путь к известности. Каждому – по заслугам.

– Подождите! – только Чондэ и пытается ещё что-то сделать. – Вы же принимаете видеопрослушивания, так?

– Но вы сейчас на нормальном… – начинает отвечать женщина.

– Но вы принимаете, я видел на сайте, – хватает телефон Чондэ и начинает что-то в нём сосредоточенно искать. – Если кто-то всего раз переволновался, разве это повод его посылать? Вы же многое упустите!

Прямо как будто заботится о самом агентстве, а не о Бэкхёне, замершем у двери. Чондэ тем временем суёт под нос директору свой смартфон. Подумав, поворачивает его ещё и к женщине рядом. Жмёт на экран – и комнату оглашают те же ноты, которые звучали минутой ранее, только качеством похуже. И на первом куплете вместо голоса Чондэ звучит сам Бэкхён. Та его версия, которую несколько дней назад Чондэ снял на камеру. Омега там поёт не так уж и плохо. Можно даже сказать, что хорошо. Чисто. И выглядеть должен куда живее, чем сейчас.

Довольно странно слышать себя недельной давности. Именно после той репетиции Чанёль зажмёт его у стены и прорычит угрожающее «тебе понравится». Но Бэкхён на видео об этом не знает. С ним почти ничего ещё не случилось. Он поёт, веря во что-то лучшее, и уверенность звенит на высоких нотах. Даже самому омеге нравится. Надежда просыпается, отогревая тело. Телефон идёт по рукам жюри, доходит до стола напротив Бэкхёна, и мужчина за ним кивает, растягивая губы.

– Сейчас почему не выступил? – спрашивает директор с каким-то жестоким прищуром.

– Переволновался, – сдавленно отвечает омега. И пытается это исправить: – Но я смогу выступать, правда, я очень буду стараться…

– Хорошо же поёт, – перебивает мужчина, всё ещё смотрящий в телефон. – И танцевать сможет, комплекция подходящая. Сколько тебе лет?

– Четырнадцать, – непослушным голосом выговаривает омега.

– Тем более! – отзывается собеседник. – Времени для тренировок ещё предостаточно. Выгнать можно в любой момент, но сейчас упускать зачем?

Этот человек даёт Бэкхёну шанс. Ещё и улыбается омеге, поднимая взгляд от телефона. Вот только на его улыбку неожиданно не хочется ответить тем же. Есть в нём что-то, от чего хочется держаться подальше. Что-то скользкое. Что-то мерзкое в чертах лица. Бэкхён не смог бы объяснить детальнее, все догадки – на уровне ощущений, притом ощущений крайне неясных. Поэтому он заставляет себя улыбнуться. И убеждает собственный разум в том, что ему всё кажется.

Директор молчит секунд двадцать, которые для Бэкхёна растягиваются в действительно жестокую пытку. Его словно подвесили на крюках. Одно движение – и крюк выдернут вместе с сердцем, другое – и аккуратно освободят. Такое состояние не позволяет обрадоваться сразу же после того, как директор наконец кивает:

– Ладно. Оба оставляйте свои контакты, раз уж в списках их нет, и ждите. Мы скоро всех соберём.

Бэкхён не верит собственным ушам. Вроде как и понимает смысл слов, однако твёрдая уверенность в собственной неудаче не даёт их осознать. Он очень много себя накручивал. Поэтому, когда всё разрешается так просто, почти минуту стоит, не в силах выдавить ни звука. А затем снова кланяется. Радость распирает грудную клетку, заставляя улыбаться от уха до уха. Даже если номер телефона омега продиктовать не может (его нет и никогда не было). Чондэ не лету всё понимает и оставляет свой. Бэкхён, чтобы не показаться совсем уж дикарём, врёт, что телефон недавно потерял. Чондэ тем временем добавляет – через него связываться нужно только с Бэкхёном, он сам, при всём уважении, ни о каких агентствах никогда не думал.

– Ну так подумай, – отвечает ему директор и растягивает губы немного пугающе.

Бэкхён старательно игнорирует всё, что ему не нравится в чужих улыбках.

Сам он улыбается шире, чем когда-либо в жизни.