Borders

Чондэ оказывается не самым послушным сыном. Он приводит Бэкхёна к себе домой в качестве гостя, кивает на требование родителей не засиживаться допоздна, а вечером прячет омегу под кроватью и заявляет, что тот уже ушёл. К удивлению Бэкхёна, пытающегося не чихать в пыльный ковёр, враньё работает на раз-два. Мать верит и желает спокойной ночи. Нет, он на месте госпожи Ким тоже бы не ожидал, что Чондэ столь нагло и тайно оставит на ночь какого-то одноклассника, но… Но как можно было не разглядеть хитрость во взгляде и торжество в уголках губ? Когда омега вылезает под лучи электрической лампы, его благодетель едва ли не светится.

Сегодня на редкость удачный день.

Ночь тоже оказывается отличной – никто и ничего не мешает спать на том же самом ковре (Чондэ порывался отдать кровать, но омега наотрез отказался), укрывшись одеялом и положив голову на пахнущую чем-то сладким подушку. Даже кошмары почти не трогают. Утром же выясняется, что под подушками хозяин комнаты прячет конфеты. Завтрак тянет на лучший в бёновой жизни. Если не считать того, как он чуть не давится шоколадом, как только слышит шаги за дверью и бросается прятаться в шкаф. До него не успевает – дверь комнаты открывается раньше. Так что следующие несколько минут, зажатый между дверью и шкафом, боится дышать. Чондэ тем временем совершенно невозмутимо болтает со своей матерью ни о чём. Прикрывает фантики рукой и не кидает ни единого взгляда в бёнову сторону. Госпожа Ким зовёт к завтраку, Бэкхён готовится выдохнуть, однако за секунду до закрытия комнаты звонит телефон, зарытый где-то в подушках. Щель между створкой и стеной остаётся всё то время, пока Чондэ ищет свой телефон и кивает собеседнику, чередуя «да» и «понятно». Завершает разговор тихое «спасибо». А затем мать снова открывает дверь, и Чондэ приходится объяснить, что он вчера случайно, за компанию, прошёл кастинг в айдол-агенство.

– Но я не собираюсь идти дальше, – он словно извиняется, мотая головой. – Вы с папой можете не переживать.

– Уверен? – и вовсе не нужно видеть обладательницу высокого голоса, чтобы слышать её энтузиазм. – По-моему, это шанс. Знаешь, сколько зарабатывают знаменитости? К тому же ты любишь выступать, и ты точно достоин большего, чем этот твой хор, сам-то так не думаешь?

Чондэ заминается с ответом. Он покорно плетётся на кухню, где, судя по обрывкам фраз, его в два голоса убеждают попробовать. Для Бэкхёна такое кажется немного диким – толкать собственного ребёнка неизвестно куда – но «шанс», «деньги» и «слава» звучат действительно весомо. А господин Ким придумывает целый план, где Чондэ живёт у себя дома, исправно ходит в школу, столь же исправно тренируется в агенстве и кто знает, может, из этого что-то выйдет.

Кажется, его родителям давно не давал покоя пропадающий талант.

В общем-то, такое беспокойство о будущем можно считать формой заботы.

– У нас в семье родственники через одного – музыканты, – тихо поясняет Чондэ, когда возвращается обратно. – Думаешь, я с рождения так хорошо пою?

Выглядело всё так, словно Чондэ ещё в роддоме вместо первого крика взял первое сопрано, однако сейчас тот усмехается:

– Это они меня с детства ставили на стульчик и до-ре-ми… – напевает он, открывая шкаф (даже в насмешке каждая нота попадает прямо в точку). – И вот теперь я надеваю что-нибудь поприличнее, и мы едем заключать контракт. Ну, скорее всего, заключать. Может, их что-нибудь ещё не устроит.

Он достаёт вешалку, с которой свисает штук пять футболок, и забирает себе тёмно-зелёную. Затем вдруг берёт жёлтую и протягивает её Бэкхёну:

– Давай ты сейчас проберёшься к выходу, а потом мы чисто случайно встретимся у машины. Родители и тебя подбросят.

Омега кивает. Даже футболку берёт. Но затем Чондэ начинает переодеваться, и Бэкхён вспоминает – ему снимать одежду категорически нельзя. Синяки, царапины, метка. Свитер закрывает его проблемы, тем самым укрывая от других проблем. Чондэ, конечно, не может не понимать, что нечто в бёновой жизни очень и очень плохо, раз он счастлив спать на полу в чужой квартире. Однако думает точно не в том направлении. Вероятно, что-то про отца. Может, даже про избиения. И пускай его мысли остановятся на этом рубеже.

– Они же тогда заметят на мне твою футболку, – он протягивает её обратно. – Придётся объяснять.

– Не смеши меня, – Чондэ отказывается принять одежду. – Они сейчас не заметят, даже если ты устроишь концерт на кухонном столе. У них, видите ли, телефонная консультация с каким-то там адвокатом. А ты в этом своём свитере выглядишь так, что тебе милостыню хочется подать.

Новых аргументов разум не генерирует.

Бэкхён повторяет себе, что метка всё ещё смахивает на один из кровоподтёков, если не приглядываться – не обратишь особого внимания. А всё остальное не так уж и опасно. Чондэ ведь вряд ли будет спрашивать. Если выбрать момент поудачнее, то он даже и не заметит. Омега старательно вытягивает нитки из рукавов свитера, пока Чондэ расстёгивает свою рубашку. Когда тот натягивает футболку, рывком снимает колючую ткань, а сразу после – ещё одним рывком – надевает футболку. Так действительно лучше. Гематомы всё ещё скрыты под тканью. На порезы у вен Чондэ пялится несколько напряжённых секунд, после которых молча даёт омеге спортивную куртку. Улыбается всё так же напряжённо. Бэкхён опускает голову, просто надеясь, что тот ничего не спросит, и выдавливает из себя благодарности. За одежду, за гостеприимство и за конфеты.

– Обращайся, – отвечает Чондэ на автомате. Взгляд у него всё ещё прикован к чужим рукавам, туда, где вспухают полосы на коже. – Серьёзно, за чем угодно, обращайся.

Неловкость заливает щёки.

– И мне сказали, что приходить нужно с родителями… – сообщает Чондэ с осторожностью. Бэкхён мотает головой. Его собеседник, не говоря ни единого лишнего слова, кивает. А затем показывает, как выбраться из квартиры, и омега крадётся за ним по пустым коридорам. Следующие полчаса – ждёт его на лавочке у дома. Здоровается с родителями, которые едва ли обращают на него внимание, но вот сесть в автомобиль – позволяют. Он доезжает до знакомого здания агенства, и дальше семейная чета Кимов идёт напролом (Чондэ с Бэкхёном плетутся сзади).

Людей в холле оказывается раз в десять меньше, чем вчера. Это закономерно, а если сравнивать с тем, о чём Бэкхён слышал (вроде прослушивания в Китае, где из трёх тысяч человек выбрали только одного) – то ещё и великодушно. Здесь видно аж пять отобранных. Чондэ, пара девушек, сам Бэкхён и парень, танцевавший перед ним. Омега только сейчас понимает, насколько же ему повезло. Благодаря Чондэ и тому мужчине, который первым сказал, что он хорошо поёт, что сможет танцевать и что не стоит его упускать. Который убедил остальных судей. Омега чувствует себя обязанным, и когда именно этого человека видит посреди холла, дискомфорт зудит по коже. Однако зайти нужно будет ещё дальше. Потому что человек представляется Ким Чонуном, менеджером, и приглашает всех родителей к юристам. Бэкхён не знает даже, как сказать о своей проблеме. Тем более – возможно ли её решить. Хотя бы в теории. Узнавать нужно у Чонуна, который как раз замечает его и пустоту вокруг. Смотрит вопросительно. Подходит, улыбаясь так приветливо, что Бэкхёну кажется – у него есть шанс.

– Твои родители опаздывают, Бён Бэкхён? – Чонун запомнил его имя. Омега надеется, что это хороший знак, когда отвечает:

– Они не придут, – в лице напротив сквозит непонимание, и он спрашивает почти умоляюще: – Без них никак нельзя?

– Ты сирота? – уточняет мужчина, заранее добавив в голос сочувствия.

– Нет, вернее, наполовину, но… – Бэкхён немного теряется, но очень пытается звучать убедительно. – Ему будет наплевать, правда. Искать меня никто не будет, и претензий предъявлять – тоже, вы можете просто взять меня к себе. Пожалуйста.

Омега переплетает пальцы и сжимает руки.

– Если твой отец против агенств, то ему можно просто заплатить, – Чонун предлагает отличный выход, но он не учитывает пары моментов. Того, где отец в принципе против Бэкхёна, и того, где он выдаст ругательств с омежьим уклоном любому, кто попытается с ним о его сыне поговорить.

Отец ведь не станет судиться с кем-то.

Кто знает, может, он вообще умер после удара Чанёля (учитывая уровень здоровья – вряд ли, но помечтать-то можно).

– Я даже не знаю, как его найти, – Бэкхён врёт, и ему немного стыдно, однако лучше так, чем уйти на улицу. – Когда мы в последний раз виделись, он даже имени моего не вспомнил. Алкоголик, понимаете? Он ничего вам не сделает. А я буду делать всё, что понадобится, мне только нужна…

– Возможность, – завершает за него мужчина. Смеряет задумчивым взглядом, качает головой, вздыхает устало. Бэкхён добавляет ещё одно пожалуйста. А Чонун говорит подождать и выходит в ближайший коридор. Омега послушно опускается на диванчик и ждёт, выкручивая пальцы на руках до боли. Она отвлекает от волнения. Которое грозится пережечь всю нервную систему. Бэкхён ощущает себя вконец издёрганным, когда Чонун возвращается спустя считанные минуты. Несёт в руках пачку бумаг.

– Если хочешь, то в общежитие можешь поехать уже сегодня, – объясняет он, усаживаясь рядом с омегой. – С родителями насчёт контрактов спорят обычно дня два-три, но ты же не станешь спорить, верно?

Бэкхён не станет, как бы ни настораживали такие слова. Он сейчас только кивает, словно кукла со сломанными пружинками, даже не задумываясь о том, что за доброту (тем более – едва ли не противозаконную доброту) наверняка придётся платить. Омега просто подписывает все те строчки, на которые Чонун ставит галочки, то своей подписью, то отцовской, и благодарит всеми подходящими словами, какие только знает. От «спасибо» до невнятного бормотания. А на требование никому и никогда не рассказывать кивает с удвоенной энергией.

Чонун уходит разруливать переговоры с остальными (возможными) трейни, а Бэкхён сжимает свою копию контракта вспотевшими ладонями. Её хочется заламинировать и повесить на стеночку, а лучше – везде носить с собой, а ещё лучше – спать в обнимку. Чтобы никуда не делась. Чтобы точно знать, что не сон.

У Бэкхёна получилось, он смог, он начинает новую жизнь. После всего, случившегося прежде, поверить действительно сложно. Будто кто-то схватил за ворот и выдернул из сточной ямы. Скоро, по идее, отряхнут, переоденут, помогут взобраться ещё выше. Просто за красивый голос и (ладно, омега готов признать) симпатичное лицо.

Чондэ с родителями через пару часов уезжают обратно к себе. Как и все остальные семьи. Чонун – вежливый манекен – кланяется им и прощается до завтра.

– Так всегда бывает, – поясняет он, подходя к Бэкхёну. – Ничего, пара дней – и мы сойдёмся.

Что-то в нём всё же не нравится. То ли маслянистый взгляд, то ли какая-то презрительная властность, перемешанная с фальшивой добротой и оттого – ещё более мерзкая. Но сейчас он уточняет, с собой ли у Бэкхёна вещи («у меня нет вещей») и приглашает в свою машину. Он же помогает. Он же не должен быть плохим, ему по работе положено протягивать руку всяким талантам. Бэкхён цепляется за такие мысли. Вытесняет ими любые опасения. Следует за Чонуном в машину (немного охреневая от прямо-таки кричащей дороговизны джипа), садится на заднее сиденье и слушает о том, как теперь будет жить.

Общежитие, уроки танцев, пения и актёрского мастерства, перевод в школу ближе к агенству и проверки раз в две недели.

– Показательные выступления, – терпеливо объясняет Чонун мало что понимающему омеге. – Вы готовите номера, мы их смотрим.

Бэкхён не уверен в себе достаточно сильно, чтобы осмелиться на уточнение:

– Даже если мы только пришли и вряд ли что-то сможем?

– Вот и будем наблюдать прогресс, – кивает менеджер. – В качестве бонуса – ты постоянно будешь пересекаться с нашими звёздами.

Омега предпочитает не говорить о том, что он из их агенства никого не знает, и на звёзд они явно не тянут.

С Бэкхёном же всё будет по-другому.

Мечта переплавляется в надежду, и даже если потом может быть действительно больно, сейчас он не в состоянии от неё отказаться.

Бэкхён представлял себе нечто без сна и отдыха, кучу конкурентов и беспрерывный труд. Однако на первый взгляд всё кажется куда человечнее. В коридоре его встречает какой-то парень, который мажет по нему взглядом и уходит вглубь коридора. Бэкхён идёт за ним и попадает в маленькую кухню. Парень опускается за стол, за которым уже спит второй парень, а подросток напротив мешает чай со скоростью двух оборотов в минуту. Поднимает голову, при виде омеги улыбается приветливо и представляется Чунмёном.

Они все здесь выглядят до смерти уставшими, и омега плохо понимает, почему. У него в руках – расписание, по три занятия в день, и вряд ли несколько часов должны настолько утомлять.

Чонун, вошедший за ним, одним своим видом заставляет Чунмёна подскочить и поклониться. То же самое повторяет второй трейни, расталкивая при этом третьего, и только после выполнения всех положенных приветствий менеджер отвечает коротким «здравствуйте». Спрашивает, какая комната свободна, и уводит Бэкхёна к некоей третьей. При этом зачем-то кладёт ладонь ему на плечи. Омега давит желание передёрнуться и принимает это как доброе такое покровительство. В конце концов, он Чонуну обязан от и до.

«Свободная комната» – понятие немного условное, так как в комнате находится ещё один парень. Спит, уткнувшись лицом в кровать, и Чонун великодушно решает его не будить. Просто кивает Бэкхёну на соседнюю койку. Прощается, улыбаясь с добротой. Явно неискренней, но омега очень успешно учится фильтровать свои мысли на предмет неподобающих подозрений. Он же сейчас наверняка склонен видеть во всём угрозы и тёмные углы. Пора отвыкать.

Его оставляют посреди захламлённой комнаты, и, в общем-то, это всё. Дальше сам. Никто его больше не инструктирует, никто не приходит познакомиться, подросток по соседству продолжает спать. Обнимает подушку и причмокивает забавно (хотя учитывая, что сейчас всего четыре часа дня, забавного в настолько крепком сне нет ничего).

Бэкхён хочет есть, совсем немного, а ещё – не ощущать себя таким неуместным. Лишним. Все здесь знают, куда себя деть, знают, что можно и что нельзя, один только он подвисает на несколько минут подряд. В итоге надеется на бесплатную еду и идёт на кухню.

Спавший всё ещё спит, второй куда-то делся, а Чунмён как раз заканчивает мешать чай. При виде омеги зевает широко и спрашивает имя. Кивает, услышав неуверенное «бэкхён», и после кивает на холодильник:

– Бери всё, кроме йогуртов, Исин за них убивает. Только еду потом тоже покупай.

Бэкхён делает вид, что у него будут на это деньги, благодарит и соглашается.

– Исин, кстати, твой сосед.

Вот это уже немного пугает, потому что жить с человеком, убивающим за еду, может быть как-то неуютно.

– Но вы вряд ли часто будете видеться.

Омега думает о том, что Исин, видимо, часто где-то отдыхает или развлекается, но Чунмён обрывает всего его размышления:

– Он из танцевального зала не вылезает, – последнее слово выходит смазанным из-за очередного зевка. После него Чунмён залпом допивает чай и, не сказав больше ни слова, плетётся в сторону выхода. Вероятно, в свою комнату. Тоже спать.

Бэкхён заваривает себе самую скромную лапшу и кушает, пытаясь не разбудить парня, положившего голову на столешницу. А затем пользуется возможностью принять душ. Отсутствие одежды на теле за две секунды провоцирует приступ страха, однако омега пытается смыть его горячей водой.

Он очень старается не вспоминать Чанёля и чертовски надеется когда-нибудь его забыть.

Судя по количеству полотенец на крючках, живёт в доме человек пятнадцать. Радует то, что хотя бы туалетов здесь два. И наличие кровати. Своей. Смятой и пахнущим чьим-то потом, но какая разница, когда завтра – уроки, а в перспективе – совершенно невероятная жизнь.

Первое занятие начинается в девять, однако будильник у соседа звонит в пять. Он кивает Бэкхёну, который пытается сфокусировать взгляд, так невозмутимо, словно тот живёт здесь уже пару лет подряд. Собирается и уходит куда-то. Омега засыпает обратно, потому что четыре часа до нужного времени, веки слипаются и он же точно ещё успеет проснуться.

Успевает. За десять минут до начала урока. Третьего по счёту.

Бэкхён пару паникующих секунд сверлит взглядом часы, висящие на жёлтенькой стене, а затем вскакивает на ноги. В голову тут же отдаёт болью (спасибо где-то пятнадцати часам беспрерывного сна), а перед глазами расплывается, так что кроссовки он ищет наощупь, встав (или, вернее сказать, упав) на четвереньки. Слишком много сна действуют даже хуже его недостатка. Всё тело – вялое и не желает двигаться. Смысла торопиться уже нет, но омега всё равно вываливается из общежития, не умывшись и не позавтракав. Здание агенства – в десяти минутах, Чонун вчера объяснял дорогу. На полпути бег прочищает мозги достаточно, чтобы осознать, что листочек с расписанием Бэкхён забыл в общежитии. Возвращаться было бы ещё обиднее. Омега шепчет себе под нос «двадцать два, сорок три, одиннадцать», которые ещё вчера в машине повторял для успокоения (пребывание в одном автомобиле с мужчиной в полтора раза сильнее всё же не располагало к спокойствию), и верит, что правильно запомнил номера.

На входе стоит охранник, который, к счастью, его не задерживает.

Бэкхён готовится извиняться.

Он краснеет до кончиков ушей, когда стучит в первый из кабинетов, и очень хочет забиться в угол подальше, потому что начинать обучение с опоздания – так себе вариант. Но выбора нет. Нужно исправляться, нужно выбиваться из сил, и омега готов. В ответ на мелодичное «входите» он слишком резко распахивает дверь, а сразу после – кланяется до хруста в позвоночнике. Женщина, сидящая за пианино, глядит на него устало и приказывает выпрямиться. Позвоночник хрустит ещё раз, и Бэкхён просто надеется, что его голос будет звучать получше.

– Я прошу прощения за то, что опоздал утром, – выпаливает он скороговоркой и ждёт какого-нибудь вердикта. Ждёт примерно так же, как ждут приговора на скамье подсудимых. В его понимании такой пропуск – действительно преступление, ему же за бесплатно дают кучу возможностей, а он просто спит.

– Извинения принимаются, – чеканит женщина. Бэкхён пытается вспомнить имя (Чонун вчера говорил), однако мозг не очень хорошо работает. – В общем-то, так даже лучше. Закрывай дверь. Покажешь, что ты можешь.

Бэкхён послушно захлопывает створки (руки тем временем начинают трястись). Перед одной только… вроде как Суён петь не так страшно, как перед рядом судей. Она выдаёт текст какой-то песенки, начинает играть её мелодию, и омеге действительно кажется что он, худо-бедно, справляется. До тех пор, пока его не прерывают спустя несколько строк. Пока не оказывается, что он не так стоит, не так поёт и не так дышит.

– Заново. Артикулируй, – и Бэкхён на чистой интуиции догадывается, что это как-то связано с произношением слов.

– Заново. Задействуй диафрагму, – и следующие минуты он пытается понять, что значит столь загадочное слово.

– Заново. Жестикулируй, – тут объяснять не нужно, но он слишком привык зажиматься, чтобы вот так вот взять и развести руки в стороны.

Учительница обрывает его раз за разом, перестаёт играть, повышает голос и повторяет одно и то же.

Омега понимает, что он совершенно точно не умеет петь, и все его мысли на этот счёт – какое-то невероятно удачное стечение обстоятельств.

– У тебя есть задатки, но нет техники, – смягчается Суён, услышав дрожь. – К тому же ты поёшь чисто механически, песни нужно проживать. Чувствовать. И чувства – передавать. Заново.

Бэкхён старается, тянет, выговаривает и жестикулирует. Как ещё и чувствовать что-то от совершенно чуждой ему песни, он не знает. Слова о прекрасной незнакомке – это мимо. По всем параметрам. Омегу не сказать чтобы интересуют незнакомки, а в любовь как в явление верить больше не получается. Если всё, что Чанёль делал с ним, входит в понятие любви, то он его полноценно ненавидит. Хотя у людей, должно быть, всё иначе. Романтика там, влюблённости, прогулки за руку.

Голос дрожит уже совсем по другой причине.

Бэкхёну хотелось бы таких прогулок. Руку в руке, объятий и поцелуев. Чтобы понимали и принимали, чтобы в груди трепетало и ноги подкашивались вовсе не из-за страха. Вот только когда Чанёль с заботой накрывал одеялом или пыль стирал с лица, сердце скручивало и сжимало тисками. Тоской по тому, что могло бы быть. Что омега мог бы чувствовать в такие моменты, не будь перед этим боли и ужаса. Они сильнее. До сих пор жмут шею тяжёлой ладонью. А теперь омеге нужно петь о «лунном свете» и «воздушных волосах». Бэкхён, конечно, пытается. Однако, когда ему – впервые – позволяют допеть до конца, удивляется не на шутку.

– Многовато трагизма, но лучше, чем раньше, – резюмирует Суён. – Заново. И тренируй дыхание, оно у тебя срывается каждые три строки.

Бэкхён бы так не сказал, но он тут не говорит, он поёт и старается лучше. Это изматывает. Бесконечные «заново», советы, которые не получается исполнить, чувство собственного унижения. Умом омега понимает, что вся строгость пойдёт ему на пользу (более того – Суён тратит на него своё личное время), но на уровне эмоций хочется обидеться, расплакаться и уйти.

Он пытается быть взрослее. С ним же заключили контракт, на него наложили какие-то обязательства (бумаги ещё нужно будет прочитать, кстати), и новому статусу необходимо соответствовать. Даже если голос уже скрипит от напряжения в попытках сделать всё по рекомендациям.

– Ладно, – Суён с шумом захлопывает крышку пианино. – Не вижу смысла в общих тренировках, пока не научишься петь. Так что… Завтра я свободна в то же самое время. До встречи.

Бэкхён кланяется и выдавливает «спасибо». Из него за полтора часа выбили последние остатки уверенности в себе. Но «есть задатки», и омега пытается верить, что на месте прошлой уверенности построят что-то новое. Куда более прочное. Профессиональное.

Ни на какие танцы его сегодня не хватит, в них он точно ноль. За посещаемостью никто, похоже, не следит, да и судят здесь только за результаты, так что завтрашний урок он заранее разрешает себе проспать. Лучше уж пока походит на индивидуальные. Это касается и пения, и танцев. Что скрывается под «актёрским мастерством», сложно сказать, однако там Бэкхён всё-таки решает появиться. Вряд ли же опозорится. Может, даже будет весело. Но пока в приоритете – пение.

На следующий день всё повторяется с той лишь разницей, что после, прокашливая саднящее горло, Бэкхён суётся в танцевальный зал. Оттуда доносится музыка, так что он логично предполагает увидеть хореографа. Однако обнаруживает только Исина, который выделывает какие-то па, мешая балет с электронным битом, и замирает на месте. Бэкхёну нравятся танцы. Даже если они заставляют ощущать себя форменным ничтожеством – нравятся. Вот только Исин останавливается, как только на одном из поворотов замечает зрителя.

– Ты заблудился?

– Я думал, здесь можно заниматься, – тянет Бэкхён не слишком уверенно.

– Можно, – пожимает плечами Исин. – Но хореограф на вечер никогда не остаётся, тут только сам.

К чему-то самостоятельному омега точно не готов. Так что он кланяется, прощаясь, и убирается прочь из здания.

Следующим утром он, взяв себя в руки, идёт на танцы. Вместе с Исином, за которым очень удобно увязаться и с которым нет никакого дискомфорта. Плевать на постоянное молчание. Дискомфорт начинается уже на тренировке, где учитель всех строит и начинает разминку. Простые и шаблонные движения, но Бэкхён запинается уже на них (а ещё у всех вокруг есть спортивная одежда, и ему, по идее, тоже такая нужна).

Поднять руки, опустить, ещё раз, попрыгать из стороны в сторону, повертеть головой и десять приседаний. А потом начинается особенная, танцевальная часть упражнений, и омега абсолютно всё делает не так. Ни повернуться вокруг своей оси не может, ни выполнить какое-то из «базовых хип-хоп движений», как его называет хореограф, ни удержать равновесие на взмахах ногами. Учитель даже имени его не спрашивает, однако поправляет постоянно. Останавливая для этого всех остальных и объясняя всё с явным неудовольствием на лице. Бэкхён краснеет и пытается, но тут никаких попыток недостаточно. Особенно когда у людей перед ним всё получается, кажется, вообще без усилий.

– Будет лучше, – неожиданно ободряет его Исин, когда объявляют, что разминка закончена. – Но пока лучше сядь, на готовом танце ты будешь только мешаться.

Звучит немного обидно, однако совету Бэкхён следует с радостью. Дыхание у него давно уже сбилось, лицо раскраснелось, а под футболкой и курткой царит жуткая жара. Однако оголять руки омега не станет. Вот джинсы он бы с радостью поменял на что-то более удобное, жаль, денег нет и не предвидится.

Разминка длилась минут двадцать, не больше, но даже так понятно – оказывается, у Бэкхёна есть мышцы. И они болят. С утра угрожают и вовсе пригвоздить к кровати. Омега всё равно обещает себе пойти на тренировку. На все тренировки, какие будут. А сейчас – смотрит на то, как десяток человек пытаются станцевать какую-то старую хореографию, не запутавшись при этом, не сбиваясь и не дёргаясь как на электрическом стуле. Получается плохо. Бэкхён боится представить, как бы выглядел он.

На выходе из здания его встречает новая неожиданность – Чонун, явно ждавший, зовёт куда-то с собой. Бэкхёну после урока вокала всё ещё не хватает воздуха для нормального мышления, и плетётся он за ним почти бездумно. Садится в знакомый джип, чтобы уже в дороге понять, что Чонун решил купить ему еды и одежды.

– Сам же ты не можешь, верно я понимаю? – он будто подчёркивает свой статус благодетеля, однако омега кивает благодарно. Ему адски неловко заходить в явно недешёвый магазин. Ещё более неудобно – идти за Чонуном, который рассказывает о рекламном контракте, который сейчас ведёт:

– Если всё выгорит, то одна наша группа станет лицом целой марки одежды, – проговаривает он с важностью. Бэкхён догадывается, что ему сейчас стоит смотреть повосхищённей. Он на уровне рефлексов привык угадывать чужие реакции. Чтобы знать, как себя вести, и не раздражать лишний раз. Сейчас это получается, мягко говоря, с успехом – Чонун нагружает омегу целой кучей вещей. Дорогих. Ему физически плохо от цен на бирках. Но менеджер зовёт покупки инвестицией в будущее и подталкивает к примерочным.

Бэкхён смотрит на своё смущённое отражение и задёргивает шторку плотнее. Ему даже мерить эту одежду дискомфортно. Но он послушно натягивает одну вещь за другой и показывается Чонуну, который кивает всё более одобрительно. Омега же чувствует себя немного глупо. К тому же почти всё велико ему на размер или два, но об этом он не говорит. Так меньше одежды придётся покупать потом. Если, конечно, Бэкхён продержится в агенстве достаточно долго и успеет здесь вырасти.

Когда он снимает с себя последнюю майку, шторка сзади внезапно отодвигается. Бэкхён инстинктивно прижимает кусок ткани к себе, обхватывая за плечи руками, а Чонун усмехается и собирает вешалки себе в руку. Скользит по телу омеги слишком прямым взглядом, чтобы его вышло проигнорировать. Хмыкает с чертовски мерзким одобрением. Бэкхёна таким хмыканьем пробирает до страха в разом сжавшемся теле. Менеджер тем временем выходит из примерочной, задвигает штору на место и, кажется, уходит к кассам.

Бэкхён паникует и совершенно не хочет к нему возвращаться. Чонун – не Чанёль, в нём не хватает звериности и силы, но он всё равно пугает. Хотя…

Может, омега себе надумывает.

Может, менеджер просто забрал вещи, которые так заботливо ему купил.

В конце концов, даже если нет, то из агенства он всё равно ведь не уйдёт. Какого-то взгляда для этого мало. А с самообманом прямо здесь и сейчас дышать становится немного легче.

Бэкхён выходит из примерочной и продолжает неловко улыбаться. Чонун нагружает его пакетами. Кивает великодушно на все бёновы «спасибо» и подвозит его до общежития.

В общежитии царят контрасты. То все спят либо очень вяло бодрствуют, то кто-то включает музыку/телевизор/компьютер на полную громкость, кто-то второй требует выключить, третий вклинивается с компромиссами, и завязывается спор длиной в пару часов по совершенно пустым поводам. Уборщицы приходят раз в неделю, так что остальные шесть дней по углам валяется мусор, а тяжёлые запахи не выгнать никаким проветриванием. Хотя эта проблема, кажется, существует только для омеги. Волчьего нюха остальные трейни счастливо лишены.

Бэкхён постепенно знакомится со всеми. От вечноспящего Исина до вечнохмурого Кёнсу. Вроде как некоторые из них дружат. По крайней мере, порой из коридора слышатся прощания, и это значит, что пара-тройка человек ушли в кафе или кино. Вроде как некоторые враждуют. Или омеге только кажется из-за общей атмосферы. Равнодушной. Усталой. Едва ли не наплевательской.

Чунмён как-то поясняет, что жильцы здесь меняются довольно часто, и, естественно, общежитие никому не кажется милым дружеским домом. Скорее уж оно нечто вроде перевалочного пункта с кучей соседей. Иногда – желательных, иногда – не очень.

– Не опускай руки, и всё наладится, – хлопает Чунмён по плечу. Звучит он как настоящий гуру, и Бэкхёну вдруг становится любопытно:

– А ты здесь уже сколько?

Он готов к году, двум, или даже двум с половиной. Но парень усмехается утомлённо и прикрывает глаза:

– Почти пять лет, – он ловит удивлённый взгляд Бэкхёна и продолжает: – Мне скоро восемнадцать.

Восемнадцать. Пять. И он всё ещё находится на той же ступени, что и Бэкхён со своей неделей тренировок.

Однажды утром на тренировке по вокалу (омегу, хоть и с кучей оговорок, Суён наконец допускает к общим) появляется Чондэ. Не сказать чтобы сильно счастливый. Но Бэкхён рад его видеть безмерно, потому что куча дней с полузнакомыми людьми изматывает не на шутку.

Чондэ с первых нот покоряет преподавательницу вокала, танцует хоть и неуклюже, но точно лучше омеги, и Бэкхён – по-доброму, со стимулом достичь того же – ему завидует.

Про школу здесь вспоминают крайне редко и ходят в неё от случая к случаю. На бёново образование менеджерам плевать настолько, что о его переводе вспоминают едва ли не месяц спустя. Однако лучше бы не вспоминали в принципе, так как для забора документов нужен он сам. Лично. В кабинете директора. У Бэкхёна на пути к школе во рту пересыхает и колени начинают трястись. Идти по тем же самым коридорам, по которым он недавно пытался сбегать – всё равно что играть в русскую рулетку. Есть один шанс на встречу с альфой и куча шансов на везение. Однако беспокоит только первый, грозящий ударить пулей в висок.

Чонун, снова зачем-то кладущий руку ему на плечи, не вселяет ни капли спокойствия. Пока он договаривается с директором, Бэкхён сидит на стульчике в приёмной и сверлит взглядом стену. Скорее всего, ему кажется, однако Чанёля он сейчас чувствует. Они в одном и том же здании. Кто знает, может, альфа вообще находится за ближайшей стеной. Осознавать такое – страшно. До царапин, оставленных собственными ногтями, и поджатых пальцев ног. Однако вот менеджер выходит с его документами, вот они идут обратно, вот звенит звонок – и омега успевает добежать до машины. Чонун смеётся, считая, что это ему так нетерпится вернуться к занятиям, и отпирает её брелоком, хотя сам ещё на полпути. Бэкхён тут же залезает на задние сидения и запирает дверь. Приставляет ладони к стеклу, чтобы лучше видеть школьный двор. Предчувствие, царапающее рёбра, подсказывает – сейчас что-то будет. Точно будет. Не один же омега чувствует чужое присутствие. И предчувствие не обманывает, потому что уже через минуту на крыльце появляется высокая фигура. Чанёль, весь какой-то взъерошенный и усталый, озирается по сторонам с крайне взволнованным видом. Бэкхёна он точно не разглядит. У джипа стёкла намертво затонированы. Вот только омеге всё равно хочется отшатнуться подальше и уехать отсюда в ту же секунду. Он остаётся только из-за того, как приятно вдруг видеть чужие попытки его найти. Все эти треволнения. Беспокойство. Возможно, даже отчаяние.

Чанёль ведь наверняка считает омегу едва ли не погибшим. По-любому обыскал здесь всё, от школы до отцовского дома. И тут кто угодно пришёл бы к тому неприятному выводу, в котором Бэкхён сгинул где-то на улицах. Где его убили, или изнасиловали, или омега сам сбросился с ближайшего моста. Если у альфы есть хоть крупицы совести, то за его вероятную гибель он винит себя. Раз ему хоть немного больно – то Бэкхёну становится немного лучше. Не легче, чужая боль никак не влияет на его, но лучше. Минус несколько пунктов беспомощности. Плюс к чувству собственного достоинства.

Омега так засматривается на то, как Чанёль сбегает с крыльца, что замечает Чонуна только когда тот уже в машине и заводит двигатель.

– Не будешь скучать? – спрашивает он немного дежурно.

– Точно нет, – отвечает Бэкхён неуместно-искренне. Альфа тем временем продолжает озираться по сторонам. Провожает взглядом джип, словно способен чувствовать омегу даже сквозь расстояние и металл. Это невозможно, однако от окна Бэкхён всё равно отдёргивается.

Он действительно думает, что старается изо всех сил. Тренируется днём и мучается от кошмаров ночью. Однако затем он узнаёт, что Чонин и по ночам танцует. Бэкхён искренне пытается вкладываться в каждое движение (так они выглядят менее неловко), но однажды утром видит Исина, который заучивает танец с утяжелителями на руках и ногах. Ярко-оранжевые мешочки на весёлых зелёных липучках. Внутри – песок или что-то вроде, Бэкхён как-то примерял, и с ними ему даже шагать было тяжело. А Исин мало того что успевает за музыкой, так ещё и поёт. Пусть и сбивчиво, и хрипло, но впоследствии же наверняка будет куда успешнее.

– Сними, – вдруг приказывает хореограф, едва войдя в зал. – А то поясницу себе сорвёшь. Я же предупреждал.

Исин кивает послушно, а спустя полчаса – тренируется с остальными. Но следующим утром Бэкхён обнаруживает его с теми же самыми утяжелителями. Чондэ тем временем пытается петь, бегая при этом на месте, а омега очень чётко чувствует, как от всех них отстаёт. Только на актёрском мастерстве неплохо вживается в чужие роли. Выдумывает истории. Смеётся за чужих персонажей, раз уж за себя не получается.

Каждый трейни здесь в чём-то лучше него. Или во всём разом, как тот же Чондэ.

Бэкхён начинает танцевать по вечерам.

Это правда сложно – выполнять бессмысленные движения так, словно в них для тебя кроются чувства, красота и вообще весь смысл мироздания. Так, как это делает Чонин. У Бэкхёна всё получается гораздо более механически и оттого – неловко. Он слишком ненавидит своё тело, чтобы лепить из него что-то красивое. Но все свои прежние мысли искренне пытается засунуть куда подальше. Трейни Бён Бэкхён должен быть другим. Упорным и ответственным. Ни уроки, ни сон, ни кошмары не в силах ему помешать. Это тоже вид актёрского мастерства. Убеждать самого себя в том, что ты лучше, чем являешься. Сильнее. Талантливее. Но это каким-то чудом работает, потому что Суён отчитывает его всё реже, а хореограф решает поставить его в общий танец. На третий ряд. И снимает после пары занятий. Однако это уже успех, который только необходимо закрепить.

Жизнь превращается в череду из тренировок, песен и обрывков сна.

Омега сам не замечает, как становится таким же измотанным, как и остальные. Только когда засыпает во время завтрака прямо на столешнице (и чуть не пропускает потом вокал), понимает, насколько же они все ненормальные. Повёрнутые. И Исин с его утяжелителями, и Чонин, который не спал дольше двух часов подряд с тех самых пор, как заселился, и Чунмён, не ушедший до сих пор. Бэкхён тем временем думает перенять тактику Чонина по отсутствию сна. Однако у него получается плохо – пара ночных тренировок оборачивается сонливостью на всю следующую неделю. Зато днём омега забывает вообще обо всём, кроме очередной песни, танца или роли.

Огромный плюс постоянной работы – это отсутствие мыслей. Бэкхёну некогда думать об отце, Чанёле и прочих трагедиях, некогда над ними рефлексировать и проживать заново. Время не лечит, но оно прикрывает старые раны бинтами из новых воспоминаний. Если повезёт, то эти бинты ничто и никогда не сорвёт.

Омега тренируется на износ, как и все в общежитии, и тем сильнее оказывается его впечатление после просмотра выступлений своих сонбэ. Групп у агенства три. Женская и две мужских. Танцуют все более-менее нормально, однако поют девушки исключительно под фанеру, а вокал в мужских хоть и лучше (в целом), однако на некоторых участниках нехило так проседает. Бэкхёну действительно больно слышать жутко фальшивые ноты. Он наклоняется к Чунмёну по соседству и спрашивает:

– Раньше что, трейни было меньше? – непонимающий взгляд требует уточнения. – То есть менеджерам выбирать было не из кого?

Чунмён глядит ещё пару секунд сонными глазами, а затем вдруг смеётся. Громко так, качая головой и смотря едва ли не умилённо. Бэкхён не понимает, что смешного в людях, которые кривляются на сцене без всякого к ней таланта. Его собеседник тем временем решает смилостивиться:

– В том-то и дело, что выбирали менеджеры, – объясняет он, улыбаясь так, словно омега – какой-то наивный щеночек, который не умеет ни ходить, ни тявкать, ни понимать, в чём проблема с менеджерами. – Бэкхён, девушек отбирали больше за… скажем так, сговорчивость, чем за таланты. Да и некоторых парней тоже. Не всё так плохо, пара девушек там петь умеют, но чтобы не выбивались из общего ряда, им тоже включают запись.

Чонин, прислонившийся к стене неподалёку, вдруг оказывается вовсе не спящим. Он мотает головой с осуждением, едва ли не презрением, а прежде чем снова закрыть глаза, бросает короткое «шлюхи». Чунмён морщится от грубости, но зато до Бэкхёна наконец доходит.

– То есть… Они… – омега пытается сформулировать помягче, однако на помощь опять приходит Чонин:

– Дебютировали, потому что раздвинули ноги перед всеми, кем надо, – он вздыхает раздражённо. – А нас тут могут годами изматывать и в итоге вышвырнуть.

Бэкхён видит всё немного иначе. Звучит, конечно, просто, вот только айдолкам вряд ли было легко. По крайней мере, омега вряд ли бы смог ложиться под кого прикажут и затем так искусственно улыбаться на сцене. Кучу лет подряд.

Примерка ситуации на себя вдруг помогает по-новому взглянуть на некоторые события.

– Ты сказал, что и парни… тоже?

Теперь морщится и Чунмён, и Чонин.

– По слухам, конечно, – поправляется первый. – Просто, честно, я не представляю вообще никакого другого пути для тех, от кого чуть кровь из ушей не идёт.

Бэкхён утешает себя тем, что у него с голосом всё на порядок лучше. Однако Чонун встречает его на следующий день, вручает коробку с телефоном (тоже «инвестиция в будущее») и предлагает прокатиться по городу. Омега отказывается под первым попавшимся предлогом. Он и сам понимает, что испуганно-тонкое «скоро отчётник, нужно тренироваться» звучит не очень убедительно – до выступления перед дирекцией ещё полторы недели. Но это прокатывает, потому что для Бэкхёна такое выступление является первым. И менеджер кивает с преувеличенно-понимающим выражением лица. Три дня подряд, прежде чем омега не начинает сбегать из здания через чёрный выход (там Чонун с ключами от джипа его не ждёт).

Бэкхён даже радуется тому, что в кои-то веки оказался умницей и избежал того, чего всегда стоит избегать.

В особенно важный день трейни каверят песню пятилетней давности с не самой сложной хореографией и так себе вокалом. Бэкхён здесь на подпевках и задних планах. Зрителей – всего четверо, но они будут оценивать, от них зависит бёново будущее, и сердце потому стучит у самого горла. Омега двигается даже более искусственно, чем обычно, но зато свои считанные слова пропевает вполне сносно. Хоть и делает всё на автомате. По-другому не получается, когда волнение сжимает разум в один напуганный комок.

Песня заканчивается неожиданно быстро.

Бэкхён замирает в финальной позе, тяжело дыша и ожидая первого из будущих вердиктов.

Судьи говорят о каждом по очереди. Кому-то нужно подтянуть вокал, кому-то танцы, Чунмён, как всегда, молодец, Чондэ наступает ему на пятки. Омега удостаивается звания «мог бы и лучше», а также «есть куда расти». Только Чонун долго молчит, сверля его пугающе ласковым взглядом. А затем проговаривает:

– По-моему, он целиком и полностью... бесперспективный.

Бэкхёна словно мешком бьют по затылку.

Судьи достаточно устали и им достаточно наплевать, чтобы они в ответ просто пожали плечами.

– Время покажет, – заявляет Суён, собирая бумаги в сумку.

– Согласен, – кивает Чонун. – Если будет стараться лучше то, может, и добьётся чего-то. Ты будешь стараться, Бэкхён?

У него язык прилипает к нёбу и внутренности стягивает колючей проволокой. Потому что это шантаж. Самую чуточку завуалированный. Омега очень хочет надеяться на какую-то ошибку. Но это Чонун привёл его сюда, одарил и явно рассчитывает на оплату долгов. Чем-то, на что Бэкхён никогда не пойдёт.

– Буду, – выдавливает он под перекрестьем из взглядов.

Стараться – непременно, даже больше, чем предыдущие пару месяцев. Но не под менеджером. Оказывается, есть цена, которую омега даже за мечту не готов заплатить. Вот только с этим убеждением каким-то образом соседствует другое, в котором он ни за что не готов от мечты отказаться. А ещё – осознание очень простого факта.

Перспективы у Бэкхёна есть, но на фоне других трейни их вряд ли достаточно.

Зато у Чонуна есть вся власть решать его судьбу.

Бэкхён в тупике, однако при одной мысли о его разрешении он понимает – такую грязь никогда не сумеет смыть. Даже если дебютирует благодаря одному конкретному менеджеру, то радость от дебюта не факт, что сумеет почувствовать. Не факт, что он хоть что-то после такого захочет чувствовать.

Омега решает просто трудиться дальше. Продолжать выходить через чёрный ход. И оттягивать принятие решений на как можно более долгое время. В одном Чонун прав – оно у Бэкхёна пока ещё есть.