Borders

Кожа после отбеливаний – раздражённая. Сверхчувствительная. От грубоватой ткани свитера краснеет и зудит. Чем-то такая чувствительность напоминает другую, когда омегу выгибало и словно током било, но она пройдёт.

Всё пройдёт, если об этом не думать.

Чонину делают двойное веко; Чунмён рассказывает о трейни, который во время такой операции погиб из-за анестезии.

Зато Бэкхён становится красивее (после того, как перестаёт быть ярко-красным то от холода, то от жары). Кожа белеет на пару тонов, и куча гелей с кремами обещают продолжение эффекта. А скоро уровень его внешности подскакивает ещё сильнее (хоть и на считанные часы), потому что Чонун ловит его за руку и отводит к визажистам. В первые секунды менеджер, который тащит в какой-то тесный коридор, нехило так пугает, но потом звучит вкрадчивое:

– Мы представляем своих новых трейни, – и дальше омегой занимается уже миловидная девушка, которая сажает его перед зеркалом и вооружается всевозможными флакончиками-баночками-кисточками. Чонун не уходит, он садится в углу и болтает с визажисткой о камбэке одной из групп (провалившемся по всем фронтам).

Бэкхён закрывает глаза. Ему чертовски волнительно, потому что, если его собираются где-то представить, то это ведь точно хороший знак. Очень хороший. По общежитию давно ходят слухи о готовящемся дебюте. Даже слова Чунмёна – «такое уже было и заканчивалось ничем» – не ослабляют надежды. Потому что омега здесь уже пять месяцев, он справляется с пением, вполне сносно танцует и успешно учится выступать. Да, из-за страха перед публикой он ещё ни разу не спел-станцевал так, как надо, но динамика же есть. Положительная. Ошибок становится меньше, движения – плавнее, голос – уверенней.

Визажистка просит поднять подбородок, и омега чувствует взмахи кисти на своей коже. Что-то липкое. Приятно пахнущее. Слой за слоем, на скулы, щёки, веки, пока Бэкхён сжимает коленки влажными ладонями.

Он уже всё продумал. Даже гуглил, стащив ноутбук соседа, всякие научные статьи про омег (и пять раз потом проверял, стёр ли историю). «Необходимость в альфах» Бэкхён упорно отрицал, а что касается течки – «от двух до пяти суток раз в полгода-год» – то оптимистично решил, что пару дней раз в год как-нибудь перетерпит.

По крайней мере, стоять перед фотографом спустя полчаса по уровню сложности оказывается чем-то подобным. Камера на штативе – размером с омегу, кажется чудищем на длинных лапках, а Бэкхёну нужно ему улыбаться и выглядеть «расслабленно». Перед Чонуном, который мажет по нему таким взглядом, что Бэкхёну тут же хочется в душ и оттирать кожу. И перед фотографом, которому всё подряд не так. Помогает одно – омега видел себя в зеркале (завис тогда почти на минуту). На него наложили три слоя краски, которая выглядит на удивление естественно, но которая от него самого оставляет одно воспоминание. Безупречно чистая кожа, чёрные тени у глаз и то ли блеск, то ли помада – Бэкхён плохо разбирается, но губы у него на пару тонов темнее обычного. Ощущает он себя разукрашенной куклой. Здесь нет ничего приятного, однако перед камерой из-за такого ощущения становится легче. Это ведь не его лицо. Это – идеальное. Чувство отчуждения позволяет выдохнуть и расправить плечи.

Миловидный трейни Бён Бэкхён улыбается на белом фоне.

Омеге не нравится, но Чонун хвалит, и он заставляет себя улыбнуться ещё раз.

Менеджер не оставляет в покое – тут уже целая схема вырисовывается, повторяющаяся постоянно. Он предлагает что-то (на вид – нормальное, вроде кафе). Бэкхён пытается отмазаться и немного тянет время. В этот период случается что-то хорошее – Чонун хвалит его на выступлении или устраивает пробную запись песни. Словно демонстрирует, что может быть, если омега не будет выёживаться. Затем тот всё же отказывается от очередного приглашения, и дальше случается что-то плохое. Обратная демонстрация – это «бесперспективный» на проверке или «пусть будет позади», когда омегу предлагают поставить на ряд вперёд в хореографии.

Чонун отвечает за их будущее продвижение (так что дебют напрямую зависит от него), но Бэкхён упрямо пытается думать, что всё в порядке.

На сайте появляются профайлы трейни, и Бэкхёну видеть среди них свой – чертовски странно. Однако это приятно. Подтверждает, что он действительно здесь, что он часть компании и когда-нибудь может перейти из раздела трейни в раздел айдолов. Нужно только работать лучше.

Бэкхён берёт пример с Исина и цепляет утяжелители на ноги. Двигаться с ними – всё равно что ходить под водой. И если танцевать спустя пару недель худо-бедно получается, то петь не хватает воздуха. Однако на сцене будет именно так. Тяжёлая хореография пару часов подряд, и чтобы справляться с ней, нужно перенапрягаться уже сейчас. Тело так станет сильнее. Даже если сейчас каждое утро готово развалиться на отдельные больные части.

Чаще всего омега спит без снов (и это – лучшее последствие усталости). Но если он выматывает себя недостаточно, то ночью оказывается в лапах у кошмаров. Так что тренируется на износ. Особенно – после того, как однажды даёт слабину (обоснованную, с насморком, как ни крути, петь невозможно) и весь день валяется дома. В теле, накопившем сил, поднимается температура. Градусник показывает, что всё в порядке, однако омеге до жути жарко. Он пытается заснуть, чтобы забыться – и забывается. Во сне Чанёль, но Бэкхёну не больно. Ему хорошо и душно, а посреди ночи Исин трясёт за плечо с крайне недовольным видом.

– Твои стоны мешают спать, – и до самого утра омега больше не засыпает. Только сгорает со стыда и радуется хотя бы тому, что Исин не рассказывает остальным. Исин немного странный – он много молчит и мало улыбается – но ему хочется верить.

Чонуну верить просто-напросто нельзя, и, к счастью, Бэкхёну не хочется. Когда менеджер отлавливает его на выходе из танцевального зала, хочется только сбежать подальше. Однако омега заставляет себя поклониться приветственно.

– Практикуешься? – голос мужчины звучит куда расслабленней обычного. И стоит он как-то расхлябанно, опираясь локтём о стену и глядя с маслянистой улыбкой. Пара верхних пуговиц на рубашке – расстёгнута, пиджак распахнут, глаза как-то пьяно блестят.

Бэкхён с запозданием понимает, что менеджер напился, и чёрт знает, насколько сильно. Как на него влияет алкоголь. Зачем он сейчас так настойчиво ждёт ответа.

– Да, и мне нужно ещё тренироваться, – он пытается ретироваться обратно в зал, там Исин и музыка, однако дверь захлопывается перед самым носом. Чужая ладонь сползает по ней ниже, на уровень бёнова носа, а затем ложится на плечо. Сжимает, и Бэкхён больше всего на свете желает сбросить её с себя. Но – вежливость. Правила. Необходимость заискивать ради того, чтобы не отобрали последние шансы на будущее.

– Потом успеешь, – тянет Чонун, спускаясь рукой от плеча омеги на его лопатки. Ситуация ещё подходит под приличную, однако на этом менеджер не останавливается. Его ладонь продолжает сползать по позвоночнику, вниз, к пояснице, и в какой-то момент Бэкхён вцепляется в чужое предплечье. Упирается в него, останавливая, и выпаливает что-то о скором отчётнике, однако Чонун раздражается. Глаза становится по-злому узкими, и хватка на поясе сжимается больнее.

– Долго будешь ломать комедию? – шипит он, и в нос ударяет резкий запах алкоголя. – Ты здесь благодаря мне. Пора наконец платить.

Бэкхён платит. Каждым чёртовым днём в этих залах, каждой ноющей мышцей платит. И он многое готов включить в цену, однако среди многого точно нет чужой руки на собственном бедре. Чонун покачивается, действительно пьяный, и ухмыляется краем губ. Тянет омегу на себя, но тот на рефлексах дёргается назад. Внутри – стена, блок, и что угодно, кроме повторения старых ужасов. Бэкхён упирается руками в чужие плечи. Отталкивает пропахшее алкоголем тело от себя. Менеджер цедит сквозь зубы сухое «тварь неблагодарная», и это-то ладно, однако дальше идёт жёсткое «я научу говорить спасибо». Омега отпихивается сильнее. Чонун же бьёт по нему пощёчиной, и вскрик вырывается из горла быстрее, чем Бэкхён успевает подумать.

Музыка за стеной прекращает играть.

Чонун не замечает, так что выглянувший из-за двери Исин видит всю сцену. От Бэкхёна, упрямо мотающего головой, до менеджера, который уже замахивается для второй пощёчины.

– Извините... – выговаривает Исин с отчётливым китайским акцентом. Он на такой переходит, только когда нужно притвориться ничего не понимающим болванчиком. Перед охранником, или в магазине, когда за бутылки с возрастным маркером требуют удостоверение личности. Дальше он лепечет что-то неразборчивое, но обеспокоенное, а до пьяного мозга Чонуна явно доходит недопустимость ситуации. Менеджер отпускает Бэкхёна, и тот вдыхает полной грудью, когда тот, слегка пошатываясь, идёт прочь по коридору.

– Спасибо, – омега кланяется Исину, который прекращает изображать недоумение. Он вскидывает брови с очёнь чётким и беспокойным вопросом, но Бэкхён только просит никому ничего не говорить. Нельзя, чтобы пошли слухи. Иначе от них вряд ли получится избавиться.

Хотя, возможно, Бэкхёну самому скоро придётся уйти.

От несправедливости хочется плакать, забившись в пустую комнату, но он заставляет себя вернуться в тренировочный зал.

Чонун делает вид, что ничего не произошло (омега подыгрывает), однако его фотография с сайта агенства куда-то девается. Чондэ сообщает о подслушанном разговоре – менеджер убеждал учительницу вокала в том, что Бэкхён слишком неопытен для дебюта, а отставание от остальных как раз подстегнёт его работать усерднее. Чонун точно ждёт от омеги не предусмотренный контрактом вид работы, но Бэкхён не станет. Даже если тупик. Он всё ещё надеется, что менеджеру надоест загонять его в угол.

– Мы расшевелим этот бизнес, – заявляет директор, собрав всех вместе. – В группе будет пятеро человек. Дебют – примерно через год. Считайте, что вы на финишной прямой!

Такое, по словам Чунмёна, тоже уже было. Однако сейчас даже он оживляется. А атмосфера в общежитии, прежде – устало-дружеская, убивается напрочь. В хмурые лица добавляется враждебности. Тренировки же как-то сами собой становятся длиннее и жёстче. Прежняя цель – показать выступление – сменяется целью показать себя.

Откровенно говоря, Бэкхён надеется, что скоро вся эта затея сольётся. На год или два, за которые он успеет вырасти как трейни (и просто вырасти). За которые его позиции станут прочнее и он не будет так зависим от одного-единственного менеджера. Но вряд ли ему так повезёт. К тому же прослушивание, которое состоится на днях, наверняка принесёт кого-то нового. Учитывая, что кастинги проходят раз в полгода, Бэкхёна ещё как минимум дважды могут обогнать по всем параметрам.

Он спит по шесть часов в сутки и тренируется всё остальное время. На редких школьных уроках – повторяет про себя тексты либо спит. Ему редко мешают. В здешней школе много трейни, и педагоги предпочитают сосредотачиваться на тех, кто действительно учится. А не на бледных подростках, отсиживающих ровно столько занятий, чтобы их не отчислили. Только учитель английского когда-то давно подозвал Бэкхёна, чтобы уточнить, он ли это на фотографии с сайта. И даже поздравил. Пожелал удачи. Сказал что-то ещё, но омега по-английски может разве что петь стандартные строчки поп-музыки, так что слова прошли мимо.

Бэкхён только боится немного, что отец может его обнаружить, но ведь если не искать по агентствам специально, то вероятность узнать – нулевая.

Чанёль мог бы его искать, однако о нём омега старается не думать в принципе.

Возможно, поэтому очередное утро оборачивается полноценным шоком. Всё как обычно, Бэкхён идёт на тренировку, Бэкхён шёпчет себе под нос строки хита двухлетней давности, однако на припеве запинается. Что-то не так, что-то тянет в подреберье, и омега очень резко чувствует себя... омегой. В людском мире довольно легко забыть о волках и всём вытекающем, однако возвращается всё это не менее легко. Ударяет в кровь знакомым запахом. Бьёт в солнечное сплетение, перехватывая дыхание и подсекая ноги.

У входа в агенство стоит какой-то альфа, и Бэкхён ещё пару секунд успешно себя обманывает. Однако затем его словно кипятком обливают. Он застывает, ощущая, как жар сходит от макушки до пяток. Как лицо краснеет и мысли цепенеют чертовски знакомо. Ему не показалось – это Чанёль у входа, говорит о чём-то с охранником, и омеге до жути хочется уйти. Он за последние месяцы не пропустил ни одной репетиции. И за две секунды готов на такое достижение наплевать. Вот только альфа вдруг выпрямляется, напрягаясь, и становится ясно – Бэкхёну поздно прятаться.

Чанёль поворачивает голову и смотрит прямо на него с высоты в десяток ступеней. Омега у подножия лестницы чувствует себя так, будто в кипяток его окунули целиком. Кожа горит. Нервная система перемыкает. Мышцы отказываются работать, и Бэкхён даже отвернуться не может. Он смотрит альфе прямо в глаза, ощущая, как к его собственным подступает тот самый кипяток. Ошпаривает изнутри каждую клетку тела. Секунда за секундой, пока Чанёль продолжает глядеть широко раскрытыми глазами. А затем его губы вдруг растягиваются в улыбку:

– Бэкхён?.. – он шагает на ступеньку ниже, и его движение служит сигналом. Чанёль – это всё то прошлое, которое омега так пытался забыть. Надвигается ближе. Раскрывает руки так, словно планирует обнять, прижать к себе, и Бэкхён делает шаг назад.

Он не позволит к себе прикоснуться.

В мире из кучи сомнений и ошибок такое решение – единственное, в котором омега уверен на все сто процентов. Бэкхён пятится, и чувство отвратительного дежавю накрывает с головой. Всё это ведь уже было. Чанёль, с лица у которого постепенно сползает улыбка, куча людей, которые ни черта не знают, и Бэкхён, запинающийся на каждом шагу. Только теперь он лучше понимает происходящее. И ему вовсе не стыдно сорваться с места, когда альфа приближается до расстояния в метр. Однако разворот получается дёрганым и неуклюжим. Бэкхён падает – сердце стучит где-то в глотке – но не долетает до асфальта. Чужая рука хватает за локоть, и сердце стучит уже в ушах. Заглушает все мысли. Оставляет только испуганный стук и ком из слёз в горле.

– Эй, – Чанёль ставит его перед собой и (впервые на памяти омеги) запинается. Шевелит губами несколько секунд, прежде чем продолжить непривычно взволнованным голосом: – Я тебя шесть месяцев искал! Ты хоть представляешь, какие мысли мне лезли в голову? Ты в порядке? Ты…

Альфа до боли сжимает его предплечья, тем самым напоминая о разнице в силе. Вряд ли намеренно, но Бэкхёну наплевать. Когда Чанёль вдруг прерывается и смеряет внимательным взглядом, омеге на всё наплевать, только кричать хочется до рези в связках.

– Ты изменился, – проговаривает альфа с одобрением в мягком голосе. Ещё бы. Бэкхён стал красивее. Чисто для себя ему приятно отметить, что выше тоже стал. Теперь он достаёт Чанёлю аж до подбородка. Голову можно задирать не так высоко.

Бэкхён вдруг вспоминает, как болела шея, когда альфа его целовал. И понимает, что их разделяет десяток сантиметров, не больше. Вот он, пытавшийся идти дальше, а вот Чанёль – воплощённый страх из кошмаров. Держит крепче, чем омега может вытерпеть, и дышит слишком часто. Беспокойно и шумно. У Бэкхёна кровь отливает от лица. Тело парализует.

Или он выберется из чужой хватки, или разобьётся заново за считанные минуты. Омега выбирает мгновенно. Он открывает рот, чтобы послать Чанёля куда-нибудь очень далеко, однако ни единого звука выговорить не получается. Причина здесь в том, как быстро взгляд альфы спускается к его губам. Он, кажется, даже дышать перестаёт. Поднимает руку к бёновому лицу и пальцами мажет по его щеке. Ласково. Жутко. Дежавю становится ещё омерзительнее, потому что единственное, что Бэкхён с грехом пополам выговаривает – это чертовски знакомое «выпусти». Побитое и жалкое. Внутри от такого унижения просыпается нечто жгучее. То ли обида, то ли злость, но она заставляет ладони сжаться в кулаки. Колени тем временем дрожат, а стоит Чанёлю закусить губу – и они откровенно подгибаются. Из страха, смешанного со всеми теми снами, в которых Бэкхёну не было плохо (и которые потому мучили даже хуже кошмаров). Губы пересыхают, когда альфа бросает ему в лицо:

– Я не собираюсь тебя отпускать.

Ну разумеется. Бэкхён был бы адски наивным, если бы ожидал сейчас освобождения и извинений за нарушение личных границ. Но уточнять, для чего же были поиски, ему точно не стоит.

– Послушай… – кажется, Чанёль понимает, что сказал слишком грубо. Однако он уже ничем этого не исправит. Бэкхён не собирается его слушать, все чужие заскоки насчёт власти и принадлежности обоснованно посылает и, кажется, он действительно стал сильнее. Или просто слишком долго прожил с людьми. Но сейчас омега умудряется без единого всхлипа выговорить:

– Если ты меня не выпустишь, то я позову охранника, – всхлип идёт уже после, смазывая весь эффект твёрдости и решимости. И всё же главное – что Бэкхён сказал. А Чанёль услышал. Из-за этого теперь смотрит с непониманием в изломе бровей.

– Почему… – он умолкает, чтобы спуститься ладонями к бёновой талии, и омега понимает, что будет дальше. Его собираются обнять. Облапать. Прижать к знакомой футболке – кажется, в ней Чанёль был в самый первый день школы. И такого допустить нельзя. Чужой запах опасно щекочет нервы, чёртова туча проблем в агенстве давно лежит на плечах, а теперь Чанёль разом напоминает о прошлом – и Бэкхёна разрывает. У него опять отбирают возможность решать, но пока ещё он способен обороняться:

– Убери руки! – голос трясётся, так что больше похоже не на попытку обороны, а на попытку не расплакаться. Бэкхён вскидывает ладони, ещё не уверенный, что сейчас сделает – ударит в чужие плечи или влепит пощёчину (хочется ударить полноценно, кулаком, но это совсем уж чревато последствиями). Однако Чанёль и так перехватывает его запястья. Буквально на пару секунд, за которые сердце разгоняется до ритма чего-то сумасшедшего. Затем альфа отпускает и даже отходит на полшага:

– Ладно, – спокойствие в его голосе – поддельное, Бэкхён не верит ни единой ноте. – Не дёргайся так, хорошо?

Это «не дёргайся» бьёт ледяной волной. Точно такое же было перед тем, как Чанёль стянул с него брюки и прижал к столу. Омега не мог не дёргаться тогда и не может успокоиться сейчас. Он пользуется свободой, чтобы обойти альфу по периметру – тот поворачивается следом, выгибая бровь в немом вопросе – и кинуться ко входу в агенство. Если бы Бэкхён побежал по улице, то догнать его не составило бы труда. А в здание Чанёль не пройдёт.

– Я буду здесь завтра!.. – доносится в спину и не выходит из головы следующие несколько часов.

Бэкхён слышал о всяких сумасшедших фанатах, но он точно не думал, что так скоро столкнётся с чем-то подобным. Впрочем, завтра его здесь не будет. Завтра – прослушивание, преподаватели заняты, и у трейни есть целый свободный день. Вернее, условно свободный. Его стоит потратить на школу или на самостоятельные тренировки. Бэкхён совмещает. Возвращается в общежитие только вечером, и, к счастью, ничьей новой обуви в коридоре не видно. Хотя шум из кухни доносится не на шутку оживлённый. Омега проходит туда, на ходу прислушиваясь, и услышанное с каждым словом всё сильнее напрягает.

– Он зачитал о том, как всех здесь ненавидит... – вдохновённо рассказывает Чондэ. Его прерывает Чонин:

– А что, так можно было?

– Если бы хотел, чтобы тебя выкинули, – осаждает того Чунмён. – Его же выкинули?

Бэкхён появляется в дверях как раз вовремя, чтобы увидеть, как Чондэ качает головой:

– Ему реально можно было, – он замечает омегу и кивает на него. – Помнишь того волка, который перевёлся в нашу школу? Его ещё к директору вызывали по пять раз на дню?

Бэкхён кивает.

Он физически чувствует, как внутри натягивается чертовски тонкая струна. Если она порвётся, то отрикошетит по всем внутренним органам. Особенно метко ударит по сердцу, которое на следующие секунды биться перестаёт. Заранее. Комом подступает к горлу, когда Чунмён уточняет:

– Волк?.. – Бэкхён в жизни не видел его настолько удивлённым.

– Волк, – кивает Чондэ, и для омеги он в этот момент кажется каким-то судьёй с того света. Который одним движением головы отправляет его вниз. Туда, где темно, больно и пусто. – Они в него вцепились так, словно он там оперную арию спел. Хотя вообще-то тот текст и я бы смог зачитать не хуже.

– Ну конечно вцепились, – Чунмён откидывается на спинку стула и качает головой. – Он же повод для сенсации. Охрененный повод. Чёрт, да о нём реально все будут писать, если он дебютирует!

– А если его с нами дебютируют? – с сомнением тянет Чондэ. – Никого такая перспектива не смущает, не?

– Как будто тебя кто-то спросит, – усмехается Чунмён. – Будешь петь, с кем скажут, и танцевать с ним хоть танго, хоть стриптиз. Вот ты смеёшься, а сонбэ танцевали.

– Лучше бы пели вживую, – с полным отсутствием уважения отвечает Чондэ.

– Все поют, – Чунмён пожимает плечами. – Не думаю, что это хоть кому-то интересно. А вот волк, танцующий стриптиз, был бы даже круче наших сонбэ!

Бэкхён просто надеется, что менеджерам такая идея в голову не придёт.

Он не выходит на тренировки следующие два дня. Не может себя заставить. Пытается свыкнуться с Чанёлем в ставшем уже привычном мире и слушает, как остальные трейни к нему подойти боятся. Хотя им он вряд ли что-то сделает. И уж точно ничего прежде не делал.

Бэкхёну кажется невероятным такое настоящее, потому что в своём настоящем он привык прятаться от прошлого. Он не готов встречаться с ним снова. Всё внутри протестует, пугается и злится.

Зато, по словам Исина, танцевать Чанёль не умеет, и на тренировках выглядит жутко смешно. Если честно, омеге было бы любопытно увидеть. Но только издалека, или из какой-нибудь специальной комнаты с полуметровыми стенами и тремя замками.

– Он спрашивал о тебе, – на следующий день заявляет Чондэ (который давно уже проводит в общежитии куда больше времени, чем у себя дома). – Был в курсе, как тебя зовут, и что ты тут тренируешься. Вы друг друга знаете?

Бэкхён пожимает плечами с самым неопределённым видом.

– А ещё он будет жить здесь, – в голосе у Чондэ – ничем не скрываемая неприязнь. Едва ли не отвращение. – Так что удачи, и ты меня прости, но я буду пораньше возвращаться к родителям.

Омега бы очень хотел, чтобы у него была возможность сказать подобную фразу и одним махом уйти от проблем. Но такой возможности нет. Никогда не будет. А Чанёль будет в одном с ним доме. Опять.

Значит, у Бэкхёна есть ещё одна мотивация тренироваться до самой поздней ночи. Начать он решает сегодня же, пока запал снова не исчез. Прощается с Чондэ, кидает в сумку сменные кеды и вспоминает движения. Ничего особенно сложного. Он выучит. Может, даже за одну ночь справится. Завтра тогда уже сможет танцевать с остальными. Ну, в теории. Если найдёт где-то выдержку, чтобы находиться с Чанёлем в одном помещении.

Охранник давно уже привык к трейни, шастающим туда-сюда до самого утра. Кивает Бэкхёну, отвечая на его поклон, и пропускает внутрь здания. Знакомые коридоры теперь пугают. Они пустые, и с одной стороны – значит, что никто не нападёт, но с другой – значит, что никто не поможет.

Бэкхён пытается так не думать. В конце концов, он не в первый, не в десятый и даже не в сотый раз шагает по плиткам посреди ночи. Если повезёт, то тут будет ещё какой-нибудь Чонин, танцующий то, что омега никогда не сможет (но, к счастью, ему и не надо).

Зал – пуст, только несколько испуганных Бэкхёнов пялятся на него из зеркал. Ничего страшного. Колонка с музыкой у него с собой, танец он помнит, и времени полно. Нужно только отработать движения. С грацией у омеги всегда проблемы, но их постепенно становится меньше.

Он включает песню и – это уже даже не кажется глупым – повторяет заученные взмахи, прыжки и повороты. Поёт вполголоса, пытаясь контролировать дыхание. Следит за своими отражениями, которые постоянно лажают и кажутся жутко неловкими, однако к утру должно стать лучше.

Стало бы.

Очередной взгляд в зеркало доносит до мозга картину с Чанёлем, который наблюдает за ним у дверей, и ноги спотыкаются одна о другую. Бэкхён падает, вскрикивая от того, как выворачивает лодыжку. Он приземляется прямо на неё, притом приземляется под каким-то неправильным углом. Но тут же поднимается, игнорируя боль.

С Чанёлем пришлось бы когда-нибудь встретиться, однако Бэкхён очень долго надеялся, что никогда. А теперь – вот он, альфа, напротив. Смотрит встревоженно. Взбаламучивает внутри всё то, старательно подавляемое, и оно, оказывается, чертовски давно требовало выхода. Бэкхён сам пугается тому, как много сейчас распирает грудную клетку. Немного противоречиво. Испуг, тревога, обида на грани ненависти.

– Тебе больно? – спрашивает Чанёль, глядя на лодыжку и подходя ближе. Аккуратно и вкрадчиво.

Обманчивая мягкость.

Альфа – всё тот же зверь, только теперь он старается не спугнуть. Спрашивает, не больно ли. Беспокоится. Это едва ли не комично, и Бэкхён заставляет себя поднять голову:

– Тебе-то какая разница?

Чанёлю есть разница, видно по взгляду. Теперь – есть. Но он не отвечает ничего одну долгую секунду, так что Бэкхён осмеливается на продолжение (пусть даже голос безбожно дрожит):

– Ты делал мне куда больнее, – плюёт он в чужое лицо, а тот вдруг опускает голову. – Постоянно делал! А теперь ещё и что-то спрашиваешь?..

Бэкхён чувствует, как его начинает нести, но весь его словесный поток в одну секунду захлёбывается. Потому что альфа вдруг опускается рядом. Близко до спазмов в лёгких. И обхватывает лодыжку горячими ладонями, чтобы осмотреть распухшие мышцы:

– Ты не можешь так танцевать, – констатирует он, но в омеге просыпается что-то чертовски упрямое и несогласное:

– Как видишь, только что танцевал.

– Значит, не сможешь потом ходить, – продолжает альфа с куда большим нажимом и вздыхает тяжело. – Бэкхён, музыка того не стоит. Ты себя так угробишь.

От того, как осторожно чужие пальцы гладят лодыжку, мурашки бегут по шее. Но омега повторяет с акцентом на каждом слове:

– И какая тебе разница?

Чанёль кривится как от зубной боли. Не факт, что ему больно, однако Бэкхён на такое очень надеется. А потому добавляет:

– Если бы не музыка, я бы давно уже вскрылся, – звучит всё ещё недостаточно сильно. Омега исправляется: – Притом вскрылся бы из-за тебя.

– Не говори так, – и в этой фразе просьбы куда больше, чем приказа. Такая реакция кажется успехом. Позволяет ответить:

– Почему? – и даже улыбнуться, потому что Чанёлю ощутимо плохо, и Бэкхён чувствует какое-то чертовски неправильное удовольствие, когда продолжает: – Я вообще-то уже пытался. Только не успел. А если бы не попал сюда, то попытался бы ещё раз, будь уверен.

Воспоминания отдаются болью и зудом в шрамах. Бэкхёну всё ещё больно из-за них. Истошно больно. К глазам подступают слёзы, но во взгляде у Чанёля – горечь, и она точно того стоит.

– Потому что я эти полгода думал, что ты именно так и поступил, – альфа опускает веки, а тоска в голосе кажется предельно искренней. – Потому что я каждый чёртов день искал тебя по подворотням. И проверял полицейские сводки. И на сайтах агенств лазил, и… Зачем ты вообще сбежал?

Чанёль лезет в сокровенное, тянется своими ручищами туда, куда ему не позволено. Бэкхён не ответит «просто я слишком тебя боялся». Это честно, однако ещё это унизительно. Он только прислоняется к стене затылком и пытается выровнять дыхание (плакать перед альфой тоже нельзя).

– Послушай, я понимаю, я вёл себя как мудак…

– Так почему тебе вдруг стало не всё равно? – разговор опасно приближается к смертельно больному месту. Бэкхён дёргает свою ногу обратно, игнорируя вспышку боли, и обхватывает плечи руками. – Если потом ты меня каждый день искал, то почему перед этим… Меня...

Язык не поднимается сказать «изнасиловал». Озвучить – значит признать. И если с самим собой Бэкхён кое-как разобрался, вроде бы даже принял, то с Чанёлем всё стократ сложнее. Но он и так понимает, о чём омега говорит. И стонет вымученно, зарываясь руками в волосы:

– Ладно. Не как мудак, – поправляется он, выдыхая судорожно, – а как последний ублюдок, так лучше?

– Т-тут не может быть никакого «л-лучше», – воспоминания накатывают волнами, погружая Бэкхёна всё глубже в пропасть из прошлого. Между всхлипами возвращается старый вопрос, который до сих пор сверлит сознание. – Так почему? Я что-то сделал не так? Разозлил? С-спровоцировал?

Омега перебирает варианты, последние полгода бившиеся в голове. Это чертовски сложно – признать, что что-то случилось безо всякой вины. Беспощадно несправедливо. Если Чанёль сейчас кивнёт и скажет, мол, да, ты царапался крайне вызывающе, или смотрел с явным призывом, то станет даже легче. Бэкхён сможет спокойно винить себя. Но альфа только вздыхает ещё раз:

– Нет, – он говорит глухо и низко. – Просто… Я ведь учуял тебя ещё в первый день, через пол-школы, зашёл – а там что-то такое тонкое и сладкое. Думал, что найду какую-нибудь девушку, придётся изображать всякую нежность, романтика там, говорить о погоде… А тут выходишь ты. Смущаешься, зажимаешься, взглянуть на меня боишься. И при этом такой сладкий, что у меня обоняние на все остальные запахи просто вырубило. А ты краснел постоянно. Как будто сам ко мне хочешь, только стесняешься и сказать никак не можешь.

– Но я… – «не хотел» не успевает сорваться с губ, потому что Чанёль продолжает, качая головой:

– Да, ты рыдать начал, когда я тебя поцеловал. Хотя перед этим я тебя вообще-то спас, – самодовольство даже сейчас прорезается в тоне. – Но тебя же как раз пытались избить. Я решил, что просто момент неудачный. Потом уже понял, что у тебя какие-то заскоки, но… Это же значило, что их нужно исправить. Слишком… грубо. Признаю. Я не хотел, чтобы тебе было больно, но... Соображать сложно, когда ты прямо передо мной. Адски сложно, – Чанёль оттягивает собственные волосы и морщится от боли: – Просто представь, как тяжело себя контролировать.

– Просто… представь… – Бэкхён вдыхает глубже в попытке говорить чётче, – насколько мне было страшно.

Очередной всхлип в тишине звучит особенно громко. Чанёль протягивает руку, чтобы вытереть влагу с бёновой щеки, но тот отдёргивается всем телом. Альфа выдыхает сквозь зубы. Прикрывает глаза.

– И как, по-твоему, я должен был это понять?

Вопрос ставит в тупик своей очевидностью. Говорить – тяжело, тяжелее даже, чем дышать, однако Бэкхён заставляет себя напомнить:

– Я ж-же просил тебя остановиться, – он глотает слёзы и пытается абстрагироваться от того, как пульсирует метка на шее.

– Все омеги ломаются, – отмахивается Чанёль. – А ты потом вообще сам раздевался. Тогда, в туалете. И что-то точно было не так, и когда ты перестал появляться в школе, меня совесть грызть начала, но… Я к тебе пришёл, и тогда уж точно всё было правильно. Ты ведь постоянно просил ещё.

Бэкхён мотает головой, даже если ему нечем спорить. Альфа замечает. Делает паузу, позволяя ответить, и омега пытается:

– Это был не я, – он не знает, как объяснить точнее. – И мне было больно, только мне всё равно было нужно… Был нужен… Вернее, телу. Телу ты был нужен. А я боялся. Просто… Тогда я об этом даже думать не мог. Я вообще ничего с собой сделать не мог. А ты ушёл, и…

– Я помнил о том, что у тебя какой-то долбанутый отец, и хотел быстрее тебя забрать…

– Да не нужно было меня забирать! – Бэкхён со всхлипов срывается на крик. Закусывает губу, скребя ногтями по собственным пальцам. Чанёль обхватывает его ладони, и омега возвращает их себе, вскакивая на ноги. Лодыжка взрывается болью, но какая разница, когда у альфы глаза – подозрительно красные. Омега говорит, чувствуя, как накал внутри пережигает струны самоконтроля: – Тебе нужно было просто меня не трогать!

Бэкхён хватается за стену, чтобы не упасть. Альфа поднимается за ним и хочет поддержать сам – обнимает за плечи с невиданной аккуратностью. Но омега всё равно отталкивает его из всех сил, какие только находятся в уставшем теле. Чанёль отшатывается назад. Бэкхён толкает его ещё раз, но затем в комнате звучит:

– Тише, – и это он тоже слышал, когда, связанный, рыдал на столе.

Чанёль не имеет никакого права его успокаивать.

Пульс гонит по венам кровь, металлом отдающуюся во рту. Бэкхён с запозданием понимает, что прокусил губу. Только тогда, когда уже замахивается для пощёчины. Если конкретнее – в тот момент, в котором альфа останавливает его, схватив за руку. Сильно. Больно. С обидой мешается паника, и омега совсем не уверен, что Чанёлю опять не станет слишком сложно соображать. Страх горечью оседает в глотке и сковывает голосовые связки. Альфа тем временем смотрит за бёново плечо, и Бэкхён поворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть чью-то спину. Чёрт знает чью, и чёрт знает сколько её обладатель успел услышать, но… Со стороны, тут сейчас намечается драка. А драться строго-настрого запрещено. Об этом донесут, и всё станет ещё хуже. Чанёль рушит и эту сторону жизни Бэкхёна. Вот так просто. Сжимая запястье и смотря тем самым взглядом, после которого было больно.

Омега вспоминает, как выглядел, когда в последний раз смотрел в зеркала вокруг. Худой. Взъерошенный. В футболке, липнущей к телу из-за пота. Пот и запах должен усиливать, да так, что Чанёль совершил подвиг пятью минутами разговора. Но теперь – облизывает губы (у Бэкхёна они тоже пересыхают) и пугает до сжавшихся лёгких.

Взгляд сменяется на более осмысленный уже спустя несколько секунд.

Чанёль берёт себя в руки, и до омеги доходит, что прямо сейчас он ещё и плачет, и говорили они о том, что Бэкхёна не нужно трогать, и должен же альфа хоть что-то понять.

– Прости, – звучит слишком коротко для масштабного извинения. Чанёль отпускает бёнову руку, и «прости» явно относится лишь к тому, как он её перехватил. – Говори. Давай, всё, что ты хочешь сказать.

Бэкхён больше ничего ему не скажет. Он не собирается обнажаться перед ним ещё и морально. Он попытался, он минутой ранее вспылил настолько, что нехило так открылся, и говорить дальше… Бэкхён не знает, куда его занесёт. А у Чанёля есть гордость. Чувство собственного достоинства (а ещё – силы, а ещё – власти). Если бы Бэкхён его ударил, то, возможно, это показалось бы альфе чем-то непростительным. Омега не понимает, что творится в чужой голове. Какие там нормы и принципы. Какой из них нельзя задевать. Пока Чанёль ещё рядом, лучше просто не рисковать.

– Бэкхён? – альфа точно чувствует, что настрой изменился. – Ну, продолжай. Я серьёзно. Я хочу тебя услышать.

Омега не отвечает. Он опускает взгляд к полу, чувствуя, как страх гасит весь запал. Усталость наваливается заново вместе с болью, которая подкашивает ногу. Бэкхён валится на пол, сдерживая скулёж, и прибивается к углу. Чанёль опускается перед ним на корточки и закусывает пухлую губу.

– Бэкхён?..

Голос – немного потерянный. И тоска возвращается во взгляд. У Бэкхёна в груди что-то похожее, только гораздо гуще, а прорывается всхлипами. Он плачет. Прямо и некрасиво плачет. Здесь, перед Чанёлем, потому что силы кончаются.

– Лучше бы ты кричал, – вздыхает он и придвигается ближе. У Бэкхёна не получается возразить, когда чужие руки перехватывают за талию и под коленями (рыдания слишком сильные, чтобы что-то вышло выговорить), но внутри всё сжимается. И бьётся жуткой мешаниной с каждым толчком пульса. Чанёль тем временем пытается договориться:

– Только не вырывайся, ладно? – он ждёт пару секунд и поясняет: – Думаю, ты вряд ли сможешь сам идти.

Альфа, наверное, прав. Но Бэкхён бы всё равно попытался. Только здесь и сейчас Чанёль поднимает его на руки. Прижимает к себе бережно. Просит не плакать, и от этого всхлипы только становятся сильнее. Омега закрывает лицо ладонями, однако держать их на весу оказывается неподъёмной задачей для перетрудившихся мышц. Спрятать слёзы в чужой футболке оказывается легче. Физически, не морально. Но Бэкхёну вряд ли может стать хуже, чем есть прямо сейчас, так что какая разница?

Чанёль – тёплый и сильный. Омега хотел бы, чтобы он мог покачиваться на его руках без страха. Засевшего прямо в подкорке. Без обиды, которая не может отпустить, и без чёртовых воспоминаний, от которых хочется убиться.

Альфа садит его на кресло в широком холле и приносит воды в стаканчике. По устоявшейся уже привычке тянет отказаться, но Бэкхёну действительно нужно перестать трястись. Изнутри и снаружи. Страхами и всхлипами.

– Здесь есть медицинский кабинет или что-то вроде?

Омега мотает головой.

– Значит, тебе с твоей ногой нужно в больницу?

Бэкхён старательно выговаривает, что за лечение кому-то придётся платить, что у него может не быть всех нужных документов и вообще с ногой нет ничего серьёзного.

– Так не пойдёт, – Чанёль думает немного, а затем уже даже не спрашивает – сообщает. – Поедем к матери. Она всё-таки врач. И она давно хочет тебя увидеть.

Бэкхён был бы рад, если бы к такой встрече не прилагался Чанёль. Фоново. Где-то за обидой и слезами. К тому же Сохён ассоциируется с тем периодом, когда омега был полностью растоптан, и перед ней... стыдно.

Чанёль вызывает такси.

Бэкхён слишком устал, чтобы объяснять ему что-то.