Borders

Голод после сна пробуждается быстро. Даже быстрее, чем сам Бэкхён – по пути на кухню он пару раз врезается в стены. Виноваты тут коробки, о которые слишком легко споткнуться. Особенно если веки никак не получается полностью разлепить и в голове царит какой-то туман вперемешку с путаницей. Главная мысль одна: нельзя стать другим человеком за один день. Хотя Чанёль, кажется, пытается. По крайней мере, ни единой ухмылки и никакой агрессии за пять минут разговора – это же прогресс, верно?

Окончательно проснуться помогает звон осколков. Омега вздрагивает, с запозданием осознавая, как задел ногой огромную вазу.

– Что-то случилось? – тут же доносится через пару стен. Бэкхён пялится на остатки фарфора (за них он прежде пару дней не смог бы подняться с кровати) и кивает, почему-то не задумываясь о том, что из другой комнаты кивок увидеть невозможно. Просто лучше сразу сознаваться, отец же всегда всё узнавал.

Женщина появляется в коридоре уже спустя несколько секунд. Омега не поднимает взгляда, но сокрушённый вздох слышит отлично. А после него, к своему удивлению, мягкое «ничего страшного». Потому что ваза наверняка была жутко дорогой, может, даже какой-нибудь древней, и её разбил он, ночевавший здесь на чистой доброте, а сейчас вообще собравшийся поесть чужой еды. Брать и прощать, как это делает Сохён, принося мусорный пакет и улыбаясь дружелюбно, действительно ненормально. Такой поступок не вписывается в координаты того мира, в котором привык жить омега.

– Правда, не переживай, – вместо обвинений Сохён начинает его утешать, и это действительно дико. – Я всё уберу, и просто… постарайся впредь быть аккуратнее, хорошо?

Звучит так, словно его ещё долго не собираются выгонять. Может, даже планируют оставить жить здесь. Такая перспектива пугает, но прямо сейчас Бэкхёну неловко, стыдно, и он кивает так быстро, как только может. Опускается на пол рядом с Сохён, чтобы помочь ей собрать фарфор. Вот только перебинтованные руки двигаются как у поломанной марионетки, и омега режет пальцы первым же осколком. Всё равно кладёт его в целлофан (пусть даже попадает только со второй попытки), однако затем Сохён накрывает его ладони своими. Отводит в сторону, заявляя, что сама всё сделает. Мол, Бэкхёну нужно отдохнуть, Бэкхён многого натерпелся, ваза – просто пустяк, и не плачь, милый, оно того не стоит. Её убеждения заканчиваются объятиями (в них омега и давит всхлипы), а затем она вдруг помогает ему подняться. Провожает на кухню и садит за стол, на котором уже стоит кружка с чем-то зеленоватым и горка бутербродов.

– Я скоро приду, а ты пока завтракай, – Сохён гладит омегу по волосам и совсем не выглядит раздражённой. Несмотря на вазу, делёжку едой и кучу других проблем, которые Бэкхён в себе видит. Он весь себе кажется одной большой проблемой, и её вряд ли получится решить. Обычно люди просто не замечали и игнорировали.

Бэкхён так ничего и не ест. Поднести что-то ко рту физически сложно. А психологически – так и вовсе невыполнимо. Еда необходима для того, чтобы прожить очередной день, чтобы была энергия на какие-то поступки и мысли, но омеге ничего из этого не нужно. Он понимает, его логика – тупиковая, однако он действительно долго считал, что пережить подобие последних дней невозможно. Что нельзя такое переживать. Как можно в один день подыхать от боли и унижения, в другой – самому прогибаться под то же самое, а в третий – мирно завтракать бутербродами?

Бэкхён не знает. У него все мыслительные цепочки ломаются. Чинить их приходит Сохён, которая смотрит на нетронутый стол крайне неодобрительно. Омега сцепляет пальцы в замок и давит на собственные царапины, потому что он не должен вызывать неодобрение у кого-то настолько хорошего, потому что с каждой секундой становится всё более дискомфортно, а боль в царапинах помогает справиться с чувством вины. Ещё должно помочь исправление. Омега даже обхватывает горячую кружку ладонями. Сохён улыбается, садясь напротив, и он заставляет себя сделать глоток. Оказывается, Сохён не бросает слов на ветер – горьковатый чай и вправду отдаёт ромашкой. Бэкхёну она поможет не лучше, чем подорожник – перелому, однако благодарность разливается внутри вместе с теплом.

– Будешь что-нибудь ещё? Яблоки, сладости, сок?

Омега отказывает неловким движением головы. Ему и чай задаром пить чертовски неудобно. Он не сказать чтобы часто получал подарки, и даже этот завтрак кажется какой-то необоснованной благотворительностью. Бэкхён ничем её не заслужил. Но Сохён почему-то считает иначе.

– Если захочешь – просто бери, – добавляет она и подпирает подбородок ладонью. Вздыхает, и до омеги доходит, что сейчас будет нечто неприятное.

Сохён ведь всё знает. Но ей почему-то всё равно не мерзко с Бэкхёном разговаривать и держать на собственной кухне. Наоборот, она двигает к нему тарелку с бутербродами и говорит так осторожно, словно омега – тоже ваза, которую нельзя разбивать:

– Чанёль сказал, что вы истинные, – женщина умолкает и явно ждёт какого-то ответа.

Бэкхён пожимает плечами – возразить ему нечем, но признавать подобное он точно не готов.

– Всегда думала, что роль истинности преувеличивают, – Сохён качает головой. – Но Чанёль так не думает, и… Понимаешь, он почти всю свою жизнь прожил в резервации, а там совершенно другие порядки. Не знаю и, если честно, не хочу знать, как всё у вас происходило, но я вижу последствия.

Она смотрит на Бэкхёна с горечью во взгляде, и становится ясно, что он – и есть последствия. Или, скорее, бинты на его руках, покрасневшие глаза и самоборьба за каждый глоток чая. Чувство вины усиливается, заливая щёки. Сохён тем временем продолжает:

– Думаю, ты не горишь желанием об этом говорить, и я не буду заставлять, – она трёт переносицу изящными пальцами. – Но тебе стоит знать, что Чанёль вряд ли рассчитывал на такие последствия. Если, конечно, он вообще о них задумывался. Инстинкты альф – это… не лучшая их черта. Кстати, твой отец не станет тебя искать? Может, стоит с ним как-то связаться, дать знать, что ты в порядке?

Искать он станет только если захочет отомстить. Или сделать ещё что-то плохое. Бэкхёну становится вконец неловко молчать (Сохён же прикладывает немалые усилия, чтобы разговорить), поэтому он даже отвечает вслух. Слышать собственный голос, севший из-за криков и слёз, ему не нравится совсем. Однако Сохён улыбается ободряюще, как только он открывает рот, и огорчать её кажется преступлением. Вот только когда честный ответ про отца заканчивается, улыбка с чужого лица пропадает.

– А что с твоей матерью? – она спрашивает с какой-то заранее затаённой осторожностью. Поступает верно, потому что мать умерла, когда Бэкхёну было четыре, и о её смерти он примерно с того же возраста слышал каждый раз, когда отец напивался. Омега может уже наизусть рассказывать о том, как отца не оказалось рядом в самое нужное для неё время, но зато с ней был целый бар, в котором она работала. И про то, что чуть позже ей удалось найти целую кучу таблеток – тоже. Отец говорил про «шлюховскую сущность» и «не вытерпела собственной грязи», но Бэкхён всегда был уверен, тот здесь тоже виноват. Но отцу, конечно же, об этом не говорил. И сейчас ограничивается безликим «мертва». Вот только во взгляде Сохён всё равно резко прибавляется сочувствия.

– Ну хоть кто-нибудь? Родственники? Друзья?

Она только подводит омегу к новой порции слёз. Однако замечает достаточно рано, чтобы остановиться и повернуть разговор в другую сторону.

– Ещё Чанёль говорил, что ты поёшь, – говорится самым нейтральным тоном, но концерт, ради которого омега так старался, кажется, пройдёт сегодня. Без омеги даже на подпевках. Он кивает, пользуясь шансом спрятать глаза, вот только прячет плохо. Сохён спрашивает, всё ли в порядке, а в ответ на молчание интересуется мечтами и планами. Обычный человеческий разговор. Бэкхёну стоит учиться вести такие, тем более что женщина напротив действительно располагает к доверию. Кажется очень неправильным её разочаровывать. И омега, с десяток секунд набираясь смелости, выпаливает:

– Петь, – и Сохён слушает так внимательно, словно его несбыточные мечты – самые важные мечты планеты. – Быть певцом. На сцене. Сочинять музыку.

Образы, облечённые в слова, звучат неловко и смешно. Но Сохён не смеётся. Она протягивает Бэкхёну бутерброд, к которому он всё никак не притронется, и спрашивает о том, как же он думает достичь своей цели. Без тени издёвки, доброжелательно, с серьёзностью.

– Есть всякие агенства, – омега начинает чувствовать настоящее желание поделиться, даже говорит быстрее, чем раньше. – Если я пройду прослушивание, то мне и делать что-то больше не придётся. Смогу просто петь. Я очень этого хочу.

– А я теперь хочу тебя услышать, – Сохён воспринимает его мечту абсолютно нормально, и Бэкхёну вдруг становится легче. Он заставляет себя съесть бутерброд. Затем соглашается с тем, что хочет ещё поспать, и Сохён отпускает его к дивану.

Проблемы возвращаются вместе с Чанёлем. Омега просыпается от хлопка двери, но ещё почти два часа лежит с закрытыми глазами. Он надеется пропустить ужин (Сохён же наверняка планирует его совместным), однако со стороны кухни ничьих голосов так и не доносится. В итоге омеге начинает казаться, что его дождутся, даже если он пролежит тут до часу ночи. Бэкхён не против, но ему неудобно перед Сохён. Он видел не слишком много доброты, и сердце цепляется за первую же попавшуюся. Крепко цепляется.

Омега решает перетерпеть. А ещё понимает, что, как бы хорошо ни было пить с Сохён чай, нужно убираться из этого дома. Бэкхён рядом с Чанёлем дышать не может. И у того, рано или поздно, закончится доброта или терпение, на чём там держится его мягкий тон. Так что жизненно важно найти путь отхода. Место, где можно переждать какое-то время, чтобы потом… Прослушивание? Когда-то близко должно быть одно из них, омега помнит, уточнить в интернете – и можно сбегать. Все эти мысли проносятся в голове за доли секунды, стоит только увидеть высокий силуэт в дверном проёме. Бэкхён не ждёт, пока к нему подойдут, он сам встаёт и, по идее, должен идти на кухню, но альфа всё ещё здесь. Подойти к нему – всё равно что прокрутить себя через мясорубку. Бэкхён мнётся на месте и думает самым глупым образом лечь обратно. Но Чанёль начинает приближаться, и омега, ни на секунду не задумываясь, пятится. Альфа тут же поднимает руки с самым успокаивающим видом.

Бэкхён ему не верит. На уровне инстинктов не верит и не представляет, что когда-нибудь сможет поверить. Чанёль не останавливается, и омега доходит до самой стены. В груди тут же щемит беспомощностью. Он повторяет себе – альфа не станет ничего делать как минимум из-за Сохён в соседней комнате – однако сердце так легко не успокоить. Оно бьётся быстрее, разгоняя по телу вязкую кровь. Тошнота страхом подступает к горлу. Альфа же подходит вплотную. Смеряет Бэкхёна оценивающим взглядом, и взгляд этот вытягивает воздух из клеток тела. Ни слова, ни единого прикосновения, но у омеги уже ноги подгибаются. Чанёль замечает. Прищуривается. Облизывает губы и опускает руки, чтобы через миг положить их на чужие плечи. Альфа не давит и не угрожает, вот только паника всё равно бьётся у горла. Бэкхён не понимает, зачем Чанёль его касается, и придумывает десятки худших вариантов. Одна из ладоней тем временем скользит выше, по щеке и носу, а затем прислоняется ко лбу тыльной стороной.

– Мама переживает, что ты болеешь, – проговаривает альфа задумчиво, – но температуры точно нет. Хотя бинты поменять надо, тут она права.

Чанёль меряет ему температуру. Омега пытается осознать данный факт и как-то его пережить, пока альфа вдруг становится в разы серьёзнее и сжимает бинты на чужом запястье:

– Это твой отец тебя... резал? – он не видел лезвия в бёновой руке, так что предполагает вполне логично. Бэкхён, на самом деле, тоже не хотел бы знать правды. Но прошлое не подделаешь. Уж точно не ради Чанёля.

– Нет, – произносит омега, заставляя себя поднять взгляд. Ему интересно, как отреагирует альфа. И усилия оправдываются, потому что тот прикрывает глаза и вздыхает тяжело:

– Ты?

Бэкхён кивает. Чанёль закусывает губу, опускает голову ниже, а затем вдруг бьёт в стену кулаком. Поэтому ответ едва не оборачивается вскриком. Сдержать его получается, и остаётся лишь надеяться на то, что альфа тоже себя сдержит. Из-за чего бы ни ударил в обои с такой злостью.

– Зачем? – голос звучит неестественно-спокойно. У Бэкхёна от него мурашки стягивают кожу на затылке. А от запаха, льющегося в лёгкие, всё тело становится тяжелее и скованней. В нём копится тянущий за нервы жар. Примерно тот же, как и днём назад, только сейчас омега хоть немного себя контролирует. И жар списывает как раз на какие-нибудь остаточные последствия течки. В здравом уме такого жара не может быть, не тогда, когда Чанёль давит внимательным взглядом. Бэкхён не знает, что ему ответить. Но отвечать надо, иначе неизвестно, куда попадёт следующий кулак.

– Я боялся, – голос трясётся, пока омега пытается сформулировать точнее, а ещё – не дышать слишком глубоко. – И я не хотел, чтобы меня кто-то видел, то есть... Я не придумал ничего лучше, чтобы...

Чанёль слушает так внимательно, что становится не по себе. Каждое слово приходится чуть ли не насильно из себя вытаскивать. К тому же говорить с альфой – это как медленно, слой за слоем, сдирать с себя кожу. Обнажаться. Вверять свои мысли и чувства в чужие руки, руки, синяки от которых ещё не сошли.

– Чтобы что? – уточняет Чанёль тихо, ближе наклоняясь к бёнову лицу. Он отворачивается к стене и жмурится, ощущая чужое дыхание на скуле.

– Чтобы всё прекратилось.

Звучит нетвёрдо и задушенно. Омега примерно так же себя сейчас и чувствует. Особенно – когда широкая ладонь обхватывает щеку и заставляет повернуться обратно. Лицом к лицу с альфой.

– Но тебе же понравилось, – шепчет он, спускаясь ладонями к талии, – разве нет?

Бэкхёну совсем не понравилось терять голову, принципы и контроль. О том, что чувствовало тело, лучше не вспоминать. Даже если прямо сейчас нечто подобное хоть и не перебивает страх, однако отчётливо бьётся в венах. Вот только Чанёль наверняка вспоминает именно то, как омега выгибался под ним, как стонал и цеплялся за плечи. Вспоминает и никак не может увязать этого Бэкхёна с тем, который потом вместе с кровью вымывал из себя грязь. Он не собирается объяснять, всё равно ведь не получится достаточно убедительно. Только терпит горячие руки у себя на пояснице и надеется, что альфе надоест слушать его молчание вперемешку с рваными ответами.

– Разве сейчас ты хочешь убежать? – Чанёль, кажется, искренне уверен, что нет. Но Бэкхён хочет. Вслух сказать не хватает смелости, однако качнуть головой вверх-вниз – едва заметно, просто чтобы знать потом, что пытался ответить – у него получается. Альфа тут же начинает злиться сильнее, видно невооружённым глазом, спасибо тяжёлому дыханию. И рукам, которые он упирает по обе стороны от головы омеги. Ему в такой клетке всё внутри выкручивает страхом. Слёзы подступают к глазам и тело дрожит сильнее.

– Да что ты так трясёшься? – в ответ на вопрос звучит только всхлип, первый из тех, которые наверняка сейчас будут. Альфа, услышав его, опять врезает кулаком в стену. Люстра на потолке тихонько звенит, а Бэкхён вздрагивает, давясь собственным вдохом. Чанёль переводит взгляд со своего кулака на него, и, похоже, разгадывает первый из бёновых страхов. Спрашивает раздражённо:

– Я хоть раз тебя ударил?

Звучит почти как обвинение, и омега вдруг осознаёт, что нет. Ни разу.

– И никогда не стану, – медленно проговаривает Чанёль. Смотрит тягучим взглядом и пальцами обводит скулу. – А сейчас я тебя поцелую. Ничего большего. Хорошо?

Страшно, а в перспективе – наверняка ещё и больно, но мышцы гортани слишком одеревенели, чтобы Бэкхён смог что-нибудь сказать. Альфа же принимает его молчание за согласие. Вжимается всем своим телом, и от чувства беспомощности хочется умереть. Так омега хотя бы не ощущал, как чужие губы прижимаются к его собственным, и ужас затапливает лёгкие. Чанёль гораздо осторожнее, чем обычно. Настолько, что в нервной системе замыкает и щемит. Однако постепенно напор нарастает, руки перехватывают грубее и язык толкается между губ. Бэкхён позволяет (на чистом страхе), а происходящее скатывается в нечто куда более привычное и насильное. Разница только одна – Чанёль не заходит дальше. Останавливается сам и отстраняется на несколько сантиметров. Смотрит потемневшими глазами:

– Ты не должен меня бояться, – хриплый голос как-то противоречит его словам. Омега бы спросил, что тогда он должен, однако ответ совсем не хочет знать.

– Чанёль! – слышится высокий голос со стороны двери. Бэкхён выдыхает, кажется, впервые за последние минуты. Альфа поворачивается, отходя от него на пару шагов, и за это Сохён уже можно рисовать на иконах. Она глядит неодобрительно, но на её глазах ничего ужасного не произошло, и омега не станет выводить Чанёля из себя бесполезными жалобами. Бэкхён просто попытается не оставаться с ним наедине. Никогда в жизни. А единственный способ себя обезопасить – уйти из его дома. Прямо сейчас Сохён зовёт на ужин, однако идею омега запоминает.

Чанёль шагает рядом и опускается на соседний стул. В воздухе разливаются ароматы еды, чего-то мясного, и Бэкхён на самом деле голоден. Но ему кусок в горло не лезет. Несмотря на полную тарелку, которая скоро перед ним появляется. Сохён улыбается откровенно натянуто, а Чанёль ковыряется в еде примерно с таким же энтузиазмом, как омега по соседству. У него очень упорная мать, раз она энергично пытается завязать разговор. Отвлечённый. Про погоду. Затем тема меняется на переезд, затем – на предложение работы в местной больнице (на этом моменте альфа проявляет какой-то интерес). Вот только после звучит имя омеги, и всё его (и без того молчаливое) участие в разговоре обрывается плохо скрываемой паникой.

– У Бэкхёна очень интересные планы, – с самой тёплой улыбкой сообщает Сохён. – Вот Чанёль, ты знал, что он хочет стать певцом?

Понятно, зачем она это говорит. Хочет показать омегу как личность, заинтересовать Чанёля с человеческой точки зрения и в принципе поддержать разговор. Однако у Бэкхёна такое чувство, словно часть его самого – самую драгоценную часть – просто берут и передают альфе. Без всякого разрешения. Нарушая все личные границы. Чанёль не смеётся, но выглядит так, словно очень хочет (только присутствие матери мешает). Бэкхёну хочется провалиться сквозь пол к соседям ниже, и плевать, кем они окажутся. Сохён продолжает, старательно игнорируя неловкость:

– А Чанёль зато гитарист, – она подкладывает в бёнову тарелку новый кусочек мяса, хотя она и так стоит нетронутая. – Самоучка, но играет безупречно. Правда же?

Альфа кивает немного замедленно. Похоже, что ему тоже дискомфортно, и это на удивление радует. Бэкхён в любом случае с куда большей радостью исчез бы отсюда, однако теперь есть один маленький повод остаться.

– Чанёль, может, покажешь?

Повод моментально испаряется, потому что всякие там гитары наверняка предполагают маленькое замкнутое пространство и пребывание в нём один на один. Но альфа пожимает плечами с видом «почему бы и нет», а Сохён кивает одобрительно. Весь этот ужин всё больше напоминает театр одного актёра (вернее, актрисы), или просто-напросто цирк. В котором только что кто-то погиб прямо на сцене, однако артисты продолжают играть прямо около трупа. Дальше в сравнении заходить не хочется, так как примерять на себя роль трупа – не сказать чтобы сильно приятно. Однако Сохён со своими стараниями неплохо вписывается в образ конферансье или клоунессы. А Чанёль при таком раскладе – некий труднодрессируемый хищник. Когда он кивает в сторону двери, то словно приглашает в клетку.

Бэкхён с резко появившимся желанием начинает есть ужин. Кусочек за кусочком, тщательно пережёвывая и не поднимая головы. Сохён считает свою миссию выполненной и оставляет их одних, так что следующие полчаса омега просто жуёт мясо под выжидающим взглядом. Довольно открыто тянет время, но Чанёль ничего по этому поводу не говорит. Только спрашивает, усмехаясь: «певцом?», однако ответа не получает (Бэкхён лишь понимает, что, если альфа будет смеяться над этим, то желание сбежать или умереть вырастет втрое). Теперь тот стоит, облокотившись плечом о дверь, и ждёт. Но постепенно от него начинает всё сильнее нести раздражением, и поэтому приходится прекращать охотиться за листиком салата. Гонять его по тарелке скользкой от пота вилкой было довольно интересно. Безопасно. Уж точно лучше, чем то, как Чанёль убирает тарелку в раковину, касаясь при этом бёновых рук (как будто бы случайно, но омега в такие случайности не верит).

В комнату Чанёля он заходит во второй раз, и за первые же секунды замечает много нового. Стопка книг в углу, ноутбук на столе, одежда, валяющаяся в куче, и гитара, висящая на стене. Её альфа берёт себе, и вся ситуация – натянутая до крайности, совсем как струны на инструменте. А ещё Бэкхён вдруг понимает, что ему нельзя слышать никакой игры или, тем более, пения. У Чанёля приятный голос, у волков как вида – безупречный слух, ошибки в песнях вряд ли будут, и не дай бог они омеге понравятся.

– Я много что могу сыграть, – альфа садится на кровать и подтягивает колки, – хочешь что-нибудь определённое?

Бэкхён тратит несколько секунд на собирание с силами, а затем воздух проезжает парой низких аккордов.

– Ничего, – тут же отзывается омега, так и не отходя от двери. – Ничего не надо.

Чанёль пожимает плечами, откладывает гитару в сторону и вздыхает с чем-то вроде облегчения. В конце концов, он ведь тоже чувствует всё это неудобство и наигранность, от которых Бэкхёна так коробит.

– Я... – во рту вдруг пересыхает (должно быть, из-за того, что альфа похлопывает по кровати рядом с собой). – Можно, я уйду?

Спрашивать разрешения – неприятно и унизительно, но самовольный уход наверняка мог бы разозлить.

– Почему? – наклоняет голову альфа. Он недоволен, а его вопрос – до тупого очевиден. Однако ответить на него оказывается неожиданно сложно. Хочется соврать, но Чанёль ложь почует и будет недоволен куда сильнее.

– Я не хочу здесь быть, – выговаривает Бэкхён, закрывая глаза. Звучит недостаточно убедительно, едва ли не нагло, так что приходится добавить: – Просто... Мне страшно.

Теперь получается слишком жалобно. Омега чувствует, как начинает краснеть, и обхватывает себя руками в попытке не запаниковать.

– Если ты всё время будешь убегать, то страхи так точно не победишь, – и Чанёль неправ, потому что, если сбежать достаточно далеко, то бояться там будет некого. По крайней мере, Бэкхён на это надеется. Вот только сейчас альфа снова стучит ладонью по простыни рядом. Заставляет подойти к нему ближе и сесть. Не рядом, омега старается уместиться как можно дальше, однако тут же чувствует руки на своей талии. Чанёль притягивает его ближе к себе, а сам спустя секунду снова берёт гитару.

– Умеешь играть? – на неловкое мотание головой он улыбается. – Могу научить.

Вообще-то Бэкхён бы очень хотел, но не с Чанёлем в роли учителя. Они соприкасаются боками и коленями (те у омеги дрожат), а жар от чужого тела грозит к чертям пережечь всю нервную систему. Окончательно сделать из Бэкхёна парализованную куклу. Больно которой всё равно будет. Он до жути чётко это понимает, когда альфа втягивает носом воздух и сильнее сжимает гриф гитары. Близость омеги действует на него не слишком адекватно, и плевать, что сам омега ничего для этого не делает. Что он аккуратно отодвигается дальше, хватаясь за простыни трясущимися кулаками. Чанёль двигается за ним, Бэкхён пятится, опираясь на руки, и в какой-то момент оказывается вытянут на кровати. Под альфой, который смотрит со знакомой тяжестью. От неё всё внутри вопит и крошится на осколки.

– Ты очень красивый, – вдруг говорит Чанёль низко и медленно, продолжая разглядывать Бэкхёна, и опускается ближе к нему. Шепчет на ухо пугающе-хрипло: – Ты хоть представляешь, как сложно бывает сдерживаться?

Если бы у омеги осталось хоть немного храбрости, то он бы ответил, что Чанёль вообще-то не особо сдерживается. Но храбрости нет, нет вообще ничего, кроме мурашек по коже, краски на щеках и желания закричать. А ещё – понимания, что вот-вот альфа прижмёт его к кровати сильным телом, заткнёт ему рот (губами или рукой, не суть важно), и у него вряд ли получится выдержать.

Бэкхён упирается в чужую грудь ладонями, вспоминает, сколько раз это не помогало, и решает поменять тактику. Он бьёт под локоть, которым Чанёль упирается в простыни, скатывается с неё в освободившуюся секунду и кидается к двери на подкашивающихся ногах. Открывает, чтобы нос к носу встретиться с Сохён. Крайне обеспокоенной Сохён, которая вместе с ним вздрагивает из-за звука удара. Альфа, кажется, срывает злость на очередной стене.

До омеги впервые доходит, что, возможно, злится Чанёль на себя.

Сохён проходит в комнату с не на шутку разгневанным взглядом, а Бэкхён пятится, чувствуя, как его начинает мутить сильнее. Кожа – снова липкая, и отмыться хочется невыносимо. Однако единственная вода, которую омега может себе позволить, сейчас у него на щеках, горячая и солёная. Принимать душ, когда Чанёль всего в нескольких метрах (пусть и за парой стен) – немыслимо. Находиться здесь невозможно. Бэкхён не выживет в этом доме, и, хотя ему некуда идти, он пользуется случаем. Сохён сейчас спорит с Чанёлем, за омегой никто не следит, ключ от двери торчит в замочной скважине.

Страх перед альфой, животный и неконтролируемый, заставляет подобраться к выходу. Сама дверь открывается с тихим скрипом, и Бэкхён оглядывается назад, но никого там не обнаруживает. Выходит на лестничную площадку. Медленно захлопывает квартиру. В воздухе воняет чем-то гнилым, однако Бэкхён впервые за последние дни вдыхает полной грудью. Он сбегает вниз по лестнице, с третьей попытки попадает по нужной кнопке и вырывается на улицу. Шагает дальше и дальше от треклятого здания, надеясь, что на расстоянии от него паника перестанет грызть нервы. Фобии бьются под кожей, заставляя ёжиться и кусать губы. Отчаяние – горькое на вкус, но каким-то чудом придаёт сил.

Бэкхён понятия не имеет, куда идти. Он лишь готов молиться о том, чтобы никто его не нашёл, и знает, что в жизни не вернётся ни к отцу, ни к Чанёлю. Трусливость это или инстинкт самосохранения, однако он впервые за все свои четырнадцать лет уверен в чём-то настолько сильно.