Borders

Когда Бэкхён садится в одну машину с Чанёлем, он понимает, что у него клаустрофобия. Сильнейшая. Салон автомобиля мог бы показаться уютным, но из-за альфы рядом он ощущается клеткой. Маленькой и тесной. Она давит на сознание, и у омеги даже не выходит удивиться третьему человеку – женщине на водительском сиденье, которая при виде Бэкхёна охает и меняется в лице. С пару секунд похожа на живое воплощение сострадания. А затем поворачивается к Чанёлю, хмурится как-то очень похоже на него, и от обвинения в её взгляде становится ещё более дискомфортно.

– Что с ним? – спрашивает она, нажимая кнопки на широкой панели. Двигатель заводится, и Бэкхён вздрагивает от резкого звука. Альфа обнимает его за плечи – почти с той же заботой, с которой смотрит водительница – и омега опускает голову вниз. Прикусывает себе язык и сжимает веки, чтобы не завопить с просьбой убрать руки, чтобы не разрыдаться прямо здесь из-за целого спектра чувств. Яркого и противоречивого. От страха, дрожащего в пальцах, до зачатков благодарности где-то в груди.

– У него садист, а не отец, – поясняет Чанёль, и Бэкхён чувствует, как его плечи сжимают сильнее. Видит, как мышцы на лице альфы подрагивают от злости. Может, даже ярости. Омеге этого хватает, чтобы сердце опустилось куда-то к пяткам. Женщина тем временем качает головой и выкручивает руль совершенно спокойным движением.

– И что с этим отцом?

Чанёль усмехается:

– К вечеру, по идее, придёт в себя.

Водительница кивает одобрительно, а Бэкхён вдруг понимает – у альфы же должны быть родители. Это оказывается открытием, потому что родители, дом, семья и прочие атрибуты нормальной жизни кажутся к нему неприменимыми. Они делают Чанёля кем-то обычным, кем-то, похожим на человека, а таким его воспринимать не получается. Слишком много бесчеловечного омега успел от него увидеть. К тому же, даже если предположить, что альфа – не ночной кошмар и что у него есть та часть жизни, в которой всё нормально и в которой существует мать – разве стал бы он показывать ей омегу? После всего, что сделал с ним?

– Ты же Бэкхён, верно? – обращается к нему водительница. – Если вдруг хочешь есть, то у меня тут завалялись чипсы, будешь?

Она протягивает пёструю пачку, а Бэкхён пытается понять, что лучше. Съесть, даже если тошнит, или не есть уже второй или третий день подряд. Однако пачку забирает Чанёль, позволяя её хозяйке повернуться к дороге, и решение становится очевидным. Если брать еду из рук женщины было бы неловко и неудобно, то из рук альфы Бэкхён вообще ничего не возьмёт. Он мотает головой и опускает подбородок к груди.

– Уверен? – уточняет Чанёль и наклоняется, чтобы заглянуть в лицо омеге. Между ними остаётся только пара жалких сантиметров.

Лёгкие изнутри обжигает страхом.

– Значит, когда приедем, поужинаем нормально, – решает водительница. – Чанёль, оставь его в покое, у парня же явно шок.

Из-за того, как альфа отстраняется после этих слов, шок усиливается раза в два. Но Чанёль действительно выпрямляется послушно и кидает чипсы на сиденье. Только руку оставляет у Бэкхёна на плечах. Притягивает к себе и гладит предплечье сквозь ткань.

Омега просто пытается не закричать. Даже когда альфа прижимает его к своей груди. В общем-то, так проще – можно уткнуться лицом в рубашку и притвориться, что ему не слышно, как женщина спрашивает о семье, о доме, возрасте. Сквозь ткань проникает чужое тепло, просачиваясь постепенно прямо под кожу. Когда альфа держит настолько бережно, пульс дрожит, и прошлые воспоминания кажутся неправильными и дикими. Но они есть, они не отпускают и стучат по нервам каждую секунду существования. Бэкхён устал. Ему стыдно быть слабым, страшно находиться в чужих руках, его трясёт от всего, что было считанные часы назад, но самое главное – он устал. Смертельно.

Заснуть не получается (в основном, из-за того, что омега вплотную прислонён к Чанёлю), хотя осознание чего-либо он теряет. Дорога сливается в волну из разговоров и гудения мотора. Она успокаивает. Мешаются только низкие ноты, напряжённые и злые. Однако в какой-то момент они резко становятся тише – кажется, альфа решил, что Бэкхён отключился, и заботится теперь о его сне. Омега сейчас слишком уставший, чтобы удивляться, но сам факт откладывается глубоко в памяти.

Очнуться заставляет только тишина, наступающая после того, как двигатель выключают. А ещё – прикосновение к волосам, непривычно-осторожное, и голос прямо над ухом:

– Я, конечно, могу понести тебя на руках, – мягкий шёпот вытаскивает в реальность, – вот только мама и так уже считает тебя чуть ли не смертельно больным, да и переживает сильно, так что…

Родителей нельзя беспокоить. Бэкхён понимает (хоть и с позиций страха, а не заботы). К тому же о заботе ему думать не стоит. Забота здесь – не для него, а для матери, которая действительно не кажется плохой. Не тогда, когда перехватывает омегу у выхода из машины и помогает устоять на ногах.

Чанёль поддерживает его за талию, как только подходит, и этому Бэкхён рад куда меньше.

Сегодня произошло довольно много событий, но прямо сейчас на первый план выступает одно. То, в котором омега лежал у него на груди. Только что. Мирно и тихо, едва ли не засыпая, как будто не от Чанёля убегал (что хуже – не мог убежать). И скрываться от альфы сейчас кажется даже более важным, чем раньше. Потому что раньше Чанёль не мог помнить его стонов, потому что раньше он не вёл его к какому-то подъезду, потому что раньше Бэкхён хотя бы понимал, что происходит. Есть альфа, есть омега, нет сил, чтобы себя защитить. Теперь – есть альфа, который чуть ли не всю его тяжесть принимает на свои руки, мать, которая суетится рядом и открывает дверь, и есть стальная дверь, за которой должна быть квартира. В ней Бэкхёна собираются запереть. Вернее, приютить, но особой разницы он не видит. Спасибо альфе, держащему за талию по-собственнически крепко.

– Дай ему поспать, – требует женщина и поворачивается к Бэкхёну. – Или, может, ты всё-таки хочешь кушать?

Бэкхён хочет только как-то влиться в реальность и перестать тормозить на каждом чужом слове. Такие вопросы ставят в тупик. Он понятия не имеет, что отвечать и как вообще себя вести, когда Чанёль подталкивает его в спину. Заводит в коридор, заставленный кучей коробок.

– Переехали совсем недавно, так что ещё не всё успели разобрать, – поясняет водительница. – Можешь звать меня Сохён.

Она подходит к омеге и поправляет на нём одежду. Улыбается дружелюбно, и она Бэкхёну даже нравится. По крайней мере, Сохён даёт возможность уйти от Чанёля. Омега почему-то с запозданием догадывается о том, что альфа тоже пойдёт на кухню. Самую обычную кухню. С занавесками и бело-жёлтой скатертью. Альфа подводит Бэкхёна к стулу и давит на плечи, подсказывая сесть. Омега слушается. Всё происходящее кажется просто сном, ведь не может сейчас шуметь чайник и чашка с конфетами оказываться прямо под носом. Не может Чанёль смотреть с таким беспокойством. И уж точно Бэкхён не может находиться в его доме.

– Сколько тебе сахара? – Сохён стоит с чайным пакетиком в одной руке и кружкой – в другой. Глядит ласково, будто так и должно быть, будто находящийся здесь Бэкхён – это нормально и даже правильно.

Омега в ступоре, который Сохён довольно точно назвала шоком. Молчит он несколько неловких секунд, а затем она сама кидает в кружку два куска рафинада. Заливает кипятком и ставит рядом с печеньем. Бэкхён продолжает молчать и боится пошевелиться, ведь с одной стороны – забота, с другой стороны – Чанёль, и внутри трескается что-то беззащитно-хрупкое. Рушится окончательно, бьётся на осколки, и они впиваются в каждую мысль.

Сохён садится напротив, чтобы до предела аккуратно спросить «что с тобой было?» и убедить – «ты теперь будешь в порядке». Мол, в этом доме ему нечего бояться и вообще, омега её сына – тоже её сын. Вот только Чанёль по-прежнему здесь, и поэтому убедить не получается. Бэкхён не может быть в порядке в одной комнате с ним. Он всё ещё дрожит, а от самого невинного движения – альфа протягивает ему печенье – дёргается, едва не сбивая кружку со стола.

Сохён прекращает улыбаться. Она переводит внимательный взгляд с Бэкхёна на Чанёля, обратно, и снова, а затем приказывает:

– Чанёль, выйди, – и омега пугается сильнее, потому что тот из-за двух слов ощутимо напрягается. Мысли перескакивают одна на другую в попытке достичь какого-нибудь спасительного вывода. Бэкхён переплетает пальцы и опускает веки, пока Чанёль рядом отодвигает стул и покидает комнату. Закрывает дверь чуть громче, чем спокойно. А в голове тем временем складывается цепочка – Сохён его мать, у них явно неплохие отношения, и альфа не может ими не дорожить. Будь у Бэкхёна мать, он наверняка бы пытался быть для неё лучше. Однако изнасилованный омега совсем не подходит под категорию чего-то хорошего. Так что Чанёль, когда рассказывал о Бэкхёне, эту часть их отношений наверняка пропустил. Сохён не знает. Но, кажется, подозревает, потому что протягивает руку через весь стол и накрывает ладонь омеги своей. Смотрит прямо в глаза, и отвести взгляд почему-то не получается. Даже после вопроса, мягкого, почти нежного:

– Бэкхён, ты чего-то боишься?

Сохён не должна узнать. Чанёлю точно не понравится, если она узнает. В итоге пожалеет тогда Бэкхён – разозлятся же на него, а значит, и больно будет ему. К тому же… Даже если Сохён его выслушает, и более того – если поверит, то чем она поможет? Чаем с печеньем? Всё самое страшное уже случилось, Бэкхён сейчас просто пытается не усугубить. Так что мотает головой и тянет свою руку обратно.

– Ладно, – вопреки согласию, Сохён крепче обхватывает его ладонь. Не даёт закончить разговор. Наоборот, продолжает на пару тонов настойчивей: – Давай конкретизируем. Ты боишься Чанёля?

Бэкхён отрицает быстрее и отчаянней, спасибо слезам, которые подступают к горлу. Из-за чужого неравнодушия (неожиданного и опоздавшего, но всё равно цепляющего за живое), а ещё – из-за того, как легко они воскрешают образы перед глазами. Омега жмурится, однако всё равно чувствует заново весь страх и загнанность.

– Меня ты можешь не бояться, – она убеждает ласково и сжимает вторую бёнову руку. – Я же вижу, как тебя колотит. Я двадцать лет работала в резервации. Врачом, так что поверь, я понимаю всё, что только можно понимать. Даже если понимать не хочется. Даже если это мой собственный сын. Поэтому... Просто скажи – он делал что-то против твоей воли?

Вплоть до нахождения Бэкхёна здесь. Вот только говорить об этом – нельзя. И омега пытается выдавить из себя «нет», только всхлип очень невовремя сдавливает лёгкие. Выдаёт с головой, как бы омега ни мотал ей из стороны в сторону.

– Милый, – проговаривает Сохён самым успокаивающим тоном на свете, – расскажи мне, что с тобой было, хорошо?

Её тон не работает – Бэкхён не успокаивается, только всхлипы у него усиливаются. Он опускает взгляд к столу, потому что смотреть в чужие глаза становится слишком стыдно. Сжимает плечи, стискивает коленки и на рефлексах пытается стать как можно меньше. Незаметней. Чтобы не лезли с бесполезной помощью и не подвергали лишней опасности. На секунду кажется, что получается – Сохён отпускает его ладони и не задаёт больше вопросов. Однако затем омега чувствует, как воротник на кофте оттягивают. Он не успевает отдёрнуться. И он прекрасно помнит, что там, за воротником, метка чернеет запёкшейся кровью. Всхлипы постепенно подводят к обрыву, отбирая саму способность дышать. Особенно – когда нежные руки гладят по волосам и обнимают за плечи. Сохён, судя по всему, уже стоит рядом. По крайней мере, ткань её кофты Бэкхён чувствует щекой. Но совсем не чувствует запаха. Ничего, кроме каких-то цветочных духов, которые к волкам не имеют никакого отношения.

– Поплачь, – советует мелодичный голос, – не гарантирую, что станет легче, но… Омегам, которых я видела, неплохо помогало.

Кажется, она человек, и в теории это, конечно, возможно – отец-альфа, мать-женщина и пересилившие волчьи гены – однако такая ситуация всё равно удивляет. Хоть и фоново, а прямо сейчас – почти что и незаметно. Не в одно время с паникой из-за того, как легко Бэкхёна раскрыли. И как сильно Чанёль разозлится. Как плохо будет, стоит им только остаться наедине.

Омега пытается успокоиться только тем, что он ничего не сказал. Может, Сохён всё же подумала о чём-то другом. Наверняка ведь подумает, нужно только взять себя в руки и не перейти на рыдания. Бэкхён пытается, но максимум его успеха – отталкивание чужих рук и до крови закушенная губа.

– А ещё тебе точно необходимо поспать, – Сохён склоняется над ним и качает головой сокрушённо. – Чай я в следующий раз, пожалуй, налью ромашковый.

Бэкхён держится без всхлипов несколько победных секунд, прежде чем она не зовёт Чанёля неожиданно громко. Строго. С плохо скрываемой злостью. Тот появляется в дверях непривычно-мрачный, и омега пытается на него не смотреть. Даже после «отведи его к себе, пусть выспится» и горячих ладоней сквозь ткань.

Альфа молчит весь путь до комнаты. Должно быть, из-за долетевшего в спину «нам нужно поговорить» – такая фраза у Сохён получается действительно угрожающе. Они с Чанёлем довольно похожи, на самом деле. Только из-за одной омега сейчас плачет, а из-за второго – превращается в побледневшую статую. Ждёт, пока Чанёль подведёт его к узкой кровати и расстелет одеяло. Ложится Бэкхён сам – во избежание лишних прикосновений. И закутывается в это одеяло, тёмно-синее, под стать подушке под головой и ковру на полу. Омега не учитывает только одного – запаха. Который тут везде. В ткани, в воздухе, в самом Бэкхёне, тянет за нервы и бьёт дрожью. У него не получится здесь заснуть, становится ясно уже через минуту. Выйдет только ворочаться, цепляться за одеяло и мучиться от образов. Тем более – когда слух опять наполняет низким голосом, доносящимся из-за стены. Поначалу омега не вслушивается, напротив, старается не слышать, но его старания уходят впустую. И ему становится… интересно. Не будь Бэкхён настолько уставшим, можно было бы сказать «любопытно». Если конкретнее – то на том моменте, когда Сохён говорит что-то возмущённое (тонкий голос слышно не очень хорошо), а Чанёль отвечает совершенно убеждённым «разве он может быть против?» и дальше, «он же мой омега».

Сохён продолжает возмущаться. Бэкхён тем временем кусает подушку, чтобы не рассмеяться в голос. Смех – нездоровый и истерический, служит единственной реакцией на эту уверенность Чанёля. Стопроцентную. Непрошибаемую, слышно даже по голосу. В том, что Бэкхён не может быть против, что он по определению весь – для Чанёля, и нет тут никаких сомнений.

– Омега? – судя по тому, как хорошо слышно Сохён, она едва ли не кричит. – Я вижу только до смерти напуганного ребёнка! Где ты здесь нашёл омегу?

Она не понимает, и это вполне ожидаемо, сколько бы лет ни жила с волками. Бэкхён тоже не хотел бы понимать. Однако лёжа в постели альфы и задыхаясь из-за нежелания его чуять, не понимать довольно сложно. Бэкхён помнит, как его выламывало, и, если альфа чувствует что-то подобное постоянно, то эта его уверенность не так уж и удивительна. Матери он отвечает негромко. Различим лишь тон, спокойный, хоть уже и не настолько убеждённый. Как он спорит, омеге неинтересно, ему только нужно провалиться в сон и не помнить себя так долго, как только возможно. За окном уже вечер, а если уткнуться в одеяло носом – то света вообще нет. Вот только спокойствия, необходимого для сна, тоже нет. Он понятия не имеет, сколько времени его терзает, прежде чем атмосфера в комнате не становится ещё тяжелей. Причина вполне очевидна, но Бэкхён ещё пару минут дрожит под одеялом. Не раскрывает глаза и не поднимает голову. Где-то там – Чанёль, и омега не может его видеть.

– Бэкхён? – шёпот звучит пугающе близко. Омега инстинктивно отдёргивается. Утыкается плечом в стену, а затем это же плечо обхватывает чужая ладонь. Плач за несколько мгновений накатывает снова. – Посмотри на меня.

Он слушается – распахивает веки. В него тут же врезается чужой взгляд. Изучающий. Может, даже взволнованный. Бэкхён не очень хорошо анализирует, он просто пытается не задохнуться. В комнате уже темно, и от этого только страшнее становится. Альфа – тёмный силуэт, сидящий на кровати. Пугающе близко. Он адски долго не говорит ничего, просто наблюдает за тем, как омега кусает губы в попытках не расплакаться.

– Спи, – наконец вздыхает он. – Если вдруг что, я буду в зале.

Бэкхён кивает, молясь, чтобы Чанёль ушёл побыстрее. Молитвы в кои-то веки исполняются – тот поднимается на ноги и бросает через плечо последний тяжёлый взгляд. И только в этот момент до омеги доходит, что чужой приказ исполнить не получится. У него не выйдет заснуть здесь. А ещё одна ночь без сна его окончательно подкосит. Вот только просить Чанёля о смене комнаты, да и вообще о чём угодно – ниже тех остатков достоинства, которые у Бэкхёна ещё остались. Он оказывается в очередном тупике. И альфа будто догадывается – не поворачивается к двери.

– Что-то не так? – спрашивает Чанёль с неожиданной осторожностью. Тем самым он даёт шанс, и им нужно воспользоваться, но у омеги язык отнимается. Прилипает к нёбу. Бэкхён сглатывает в попытке набраться смелости хотя бы на несколько слов. На это уходит почти минута взгляда в простыни и убеждения себя в том, что альфа сам спрашивает и за ответ не накажет.

– Я… – голос царапает стенки горла, которое уже через пару выдохов сжимает всхлип. – Я не… я не могу здесь спать.

Он опускает голову ниже и вдыхает воздуха во все лёгкие. Дышать после, вероятно, довольно долго не получится. Чанёль молчит, но он хотя бы не злится, так что Бэкхён пытается пояснить:

– Тут слишком много… – подобрать нужное слово тяжело, – тебя.

– А меня ты боишься, – звучит не как вопрос, скорее уж как утверждение. Бэкхёну остаётся лишь кивнуть. Ему стыдно за такую уязвимость, а чужой взгляд сверху-вниз всё только усугубляет. Даже если в нём проскальзывает что-то наподобие заботы, менее унизительным он не становится. Омега уже жалеет о начале разговора. Перетерпел бы как-нибудь ночь (это точно получилось бы с большим успехом, чем пару минут в настоящем).

Чанёль кивает и вдруг начинает стягивать с него одеяло. Бэкхён рефлекторно вцепляется в край. Оно сейчас кажется последним рубежом защиты, лишиться которого никак нельзя.

– Спокойнее, я постелю тебе в зале, – проговаривает он медленно, продолжая тянуть ткань. – И я понятия не имею, в какой коробке есть ещё одно одеяло, так что отдам тебе это. А чтобы отнести одеяло в зал, его нужно сначала забрать отсюда. Понимаешь?

Бэкхён заставляет себя разжать пальцы. Те будто одеревенели и слушаются с трудом. Ноги, когда омега поднимается с кровати, оказываются такими же. Он едва не падает, и Чанёль снова его поддерживает. Вытерпеть позволяет только мысль о том, что вот-вот испытания закончатся хотя бы на несколько часов.

– Значит, если что-то понадобится, я буду в комнате, – альфа поправляет подушку и стелет на диван злополучное одеяло. Кивает на него Бэкхёну, пока он пытается решиться на ещё одну фразу. Без которой предыдущие теряют всякий смысл.

– Твоё одеяло… – он показывает на него пальцем и пытается как-то выделить слово «твоё», однако Чанёль, похоже, не понимает. – Оно тоже.

Альфа кивает слишком быстро для того, чтобы не быть раздражённым. Материю с дивана он срывает резким движением и кивает Бэкхёну как-то пугающе многозначительно. Уходит, оставляя его один на один с мебелью, и омега надеется, что Чанёль и не вернётся. Бэкхён, должно быть, разозлил его своими просьбами. И он прекрасно обойдётся без всяких там одеял. С таким уровнем усталости ему и подушки не особо нужны. Только возможность вдохнуть более-менее свободно.

Омега ложится на диван, силясь игнорировать боль в теле. Особенно – под бинтами, где ссадины зудят и жгутся. Про шею лучше не вспоминать в принципе, метка до сих пор пульсирует с каждым толчком крови. Бэкхён подтягивает ноги к груди и обнимает себя руками. Так лежать становится уютней. Разум отключается быстро, и омега почти успевает не услышать новые шаги. Он не открывает глаз (вдруг Чанёль тогда решит его не будить), однако тот всё равно останавливается рядом с диваном. И никакое отсутствие зрения не мешает почувствовать тяжесть, которой накрывает тело. Приятную тяжесть. Мягкую. А затем – то, как альфа расправляет на нём то ли одеяло, то ли плед. Каждое движение рук, которые прячут под материей ступни и подтыкают у боков. Бэкхён пытается сжаться как можно более тесно и не дёргаться от чужих прикосновений. И ещё – понимает, что на нём одеяло, и одеяло старое. Просто Чанёль поменял на нём пододеяльник. Запах пробивается и сквозь него, однако порошок перебивает достаточно для того, чтобы заснуть. Бэкхён в жизни не засыпал настолько быстро. Но то, как альфа убирает волосы с его лица, всё равно запоминает.

Возможно, поэтому сны ближе к утру превращаются в мешанину с ним, отцом, криками и страхом. Выдержать её не получается, и просыпается омега из-за того, что плачет. Влага на собственных щеках кажется чьей-то чужой. Но потом солнце пробивается сквозь веки, и воспоминания вчерашнего дня наваливаются на разум. Заставляют носом зарыться в щель между подушками. Спрятаться, чувствуя, как в груди сжимает холодной рукой. В дыхании тем временем чувствуется чужой запах, и он слишком яркий, чтобы не принадлежать настоящему Чанёлю. Бэкхён старается игнорировать до тех пор, пока прядь его волос не заправляют за ухо до нежности аккуратным движением. Ведут пальцами к затылку, мурашки посылая по коже. Всхлип тем временем поднимается откуда-то от желудка. Прорывается, как всегда, в самый неподходящий момент – когда альфа убирает свои руки и, судя по всему, уже готов уходить. Бэкхён даже замирает заново, надеясь, что тот не заметил этого трясущегося выдоха в подушки.

– Ты проснулся?.. – альфа спрашивает достаточно тихо, чтобы можно было притвориться никогда не проснувшимся, однако всхлипы не приходят в одиночку. Омега разбит. Он просто не в состоянии контролировать свою нервную систему. А она на Чанёля поблизости реагирует весьма однозначно и предсказуемо.

– Ты плачешь? – альфа гладит его по лопаткам сквозь несколько слоёв ткани. – Что с тобой? Кошмар?

«Да, наяву» рвётся с языка, но Бэкхён так, конечно же, не отвечает. Он вообще ничего не отвечает. Только садится, когда Чанёль приказывает, поднимает голову и терпит чужие пальцы на коже под глазами.

Из-за резкой смены Чанёля-страшного на Чанёля-доброго мозг лихорадит до состояния совершенно невнятной каши.

– Так что случилось? – спрашивает тот, когда заканчивает с вытиранием слёз. – Плохой сон?

Омега кивает просто потому, что на более подробный ответ сил бы никак не хватило.

– В этом сне… – тембр понижается до напряжённости, – был я?

Бэкхён кивает ещё раз. Чанёль сейчас может спросить что угодно, и ответ будет одинаковым, потому что цель у них тоже будет одна – побыстрее от него отделаться.

– И часто ты из-за меня плакал? – продолжает альфа на пару тонов тише.

Омеге даже врать не приходится – он просто повторяет кивок, по-прежнему не раскрывая век. Так Чанёль превращается всего лишь в голос и пальцы, гладящие плечи. Впрочем, голос теперь исчезает. Надолго. Только прикосновения остаются, а вдобавок – дополняются тяжёлым дыханием.

– Я не думал, что всё закончится... так.

Кажется, альфа пытается извиниться. В плач из-за этого едва не вклинивается смех. Потому что Бэкхёну глубоко наплевать на то, чего хотел Чанёль. В результате-то это Бэкхён чувствует себя так, словно его пропустили через мясорубку. Морально и физически.

– Хотя знаешь, – печаль в чужой фразе вытесняет немного неестественная бодрость, – значит, это ещё не конец.

Альфа говорит дальше, про то, что Бэкхён обязательно перестанет бояться, а он тем временем пытается сжаться в как можно более незаметный комок. Однако попытки оказываются бессмысленны – никакой пользы в них нет, спасибо чужим ладоням на груди и щеке.

– … слышишь меня? – кажется, омега, оцепеневший от прикосновений, пропустил целую речь. – Не бойся и не плачь.

Похоже, Чанёль действительно думает, что всё вот так просто работает.

– Что мне сделать? – осторожность в его голосе звучит чем-то непривычным и чужеродным. Но Бэкхён в пару мгновений на неё полагается. Пользуется единственным шансом избавиться от рук на плечах.

– Не трогай меня, – выдыхает он между всхлипами и утыкается в коленки лицом. Скрывается от чужого взгляда. Однако краснеет, когда слышит ответ:

– Вчера ты просил не об этом, – усмешка слышится едва ли не доброй, но она всё равно добивает.

Бэкхён не находит, что сказать, только сильнее стискивает коленки руками. И плач тоже становится сильнее, как бы омега его ни сдерживал. Ладони на теле тут же перебираются выше, к лицу, и обхватывают его, словно что-то дорогое и хрупкое:

– Тише, тише, тише, – шепчет Чанёль в попытках успокоить омегу. – Хорошо. Давай пока о чём-нибудь другом. Будешь завтракать?

Переходы – слишком резкие. И, стоит только осознать смысл сказанного, как Бэкхён проговаривает «нет». Сидеть с альфой за одним столом по-прежнему страшно. Лучше здесь. Если только Чанёль уйдёт.

– Когда ты ел в последний раз?

Кивок здесь не подходит совсем, поэтому омега пожимает плечами. И снова не врёт – действительно не помнит. Он сейчас в принципе мало что помнит.

– Идём, – звучит уже куда больше нажима. – Моя мама наготовила кучу всего.

Омега наконец поднимает взгляд на Чанёля. Видит на нём школьную форму. Тормозит несколько секунд, а затем осознаёт, что альфа скоро уйдёт. Видимо, ему пропускать уроки не положено ни под каким предлогом. А Бэкхёну достаточно потянуть время, и завтракать вместе с ним уже не придётся.

– Т-твоя… – он хватается за первую тему, пришедшую в голову, – мама… Она же человек?

Удивление и любопытство – это ведь нормальная реакция на такую семью. Только Чанёль почему-то мгновенно раздражается. Отвечает коротким «да, человек», и омегу прошибает жёстким тоном. Чанёль, заметив дрожь, смягчается. Опускается на корточки и говорит медленней:

– Человек, – он наклоняет голову, чтобы встретиться с бёновым взглядом. – Отец был волком. Я вот тоже. Мама как-то рисовала схемы, и в теории, мои дети будут людьми. Вернее, могли бы быть.

В последней поправке – ничего злого или обвиняющего, но Бэкхён всё равно чувствует вину. Упрёк. У омег-парней не всё в порядке с деторождением, не в порядке настолько, что дети вряд ли когда-нибудь будут возможны, и Чанёлю было бы лучше найти себе кого-то более подходящего. Вряд ли разговор ещё раз к этому подойдёт, так что Бэкхён пытается воспользоваться шансом:

– И зачем… – «ты меня мучаешь», «держишь» и сотня других «зачем» укладываются в один-единственный вопрос: – З-зачем я те… тебе нужен? Я ничего не могу, и…

И, по идее, Чанёлю сейчас стоит задуматься, понять, что Бэкхён давно уже бесполезен, и выкинуть на лестничную площадку. Но он вместо этого только вздыхает. Гладит его по щеке, а затем – наклоняется ближе, и Бэкхён в ту же секунду пытается вырваться. Стукается о диван (кровоподтёки с новой силой ноют) и ощущает, как лицо обхватывают крепче. Оно до сих пор опущено вниз – альфу так не видно – однако поцелуй в лоб омега чувствует. Метка пульсирует сильнее, и от боли в шее хочется завыть.

– Не смей так думать, – Чанёль встряхивает головой и поднимается на ноги. – Иди завтракать.