Borders

К вечеру худшее остаётся позади. По крайней мере, Бэкхёну больше не выламывает суставы из-за каждого вдоха, в котором нет Чанёля. Только крутит судорогами и всхлипами. Иногда – трясёт, иногда – отпускает. В моменты с прояснённым сознанием омеге даже хуже, потому что тогда он осознаёт происходящее. И не представляет, как сможет жить дальше.

Альфа обещал вернуться, но, по ощущениям, было это пару вечностей назад. Не факт, что вообще правда. Бэкхён уверен только в том, что это от пустоты в груди так тянет. Словно сердце вот-вот вытащат, перемолов и пропустив через рёбра. Омега бы не сопротивлялся. Позволил. Тогда пульс не бился бы нездорово быстро и температура снизилась бы до той, которую по силам вытерпеть. Не кутаясь при этом в одеяло до нехватки воздуха – ткань, стягивая кожу, хоть немного напоминает прикосновения.

Когда из коридора слышится хлопок, Бэкхён не уверен, что он реален. Галлюцинации бывают жестоки, это он уже успел понять. Однако до слуха доносится стук шагов, тяжёлых, быстрых, и омега тут же пытается выпутаться. Одеяло помешает, когда альфа зайдёт. Отнимет время и продлит мучения на несколько долгих секунд.

Шаги останавливаются, но Бэкхён – всё ещё в коконе, пытается найти край, чтобы освободиться, и даже не видит толком. Только чувствует что-то неправильное. Нестыковку, изъян, угрозу, которая висит в воздухе и давит на обоняние. Лишь освободившись наконец от одеяла, омега понимает. И тут же шарит взглядом по кровати, пытаясь найти одежду.

Запах в комнате – не Чанёля, а ботинки (поднять взгляд выше омега боится) у мужчины в дверях выглядят точь-в-точь как отцовские. Страх ударяет прямо по сердцу, заставляя его барахлить. Останавливаться – когда мужчина не двигается, только молчит, наполняя момент напряжением – и биться на грани паники, потому что ботинки приближаются к кровати. Бэкхён наконец находит футболку (почему-то – за подушкой) и натягивает её на дрожащее тело. Да, ни спрятаться, ни обмануть она не поможет, но с ней всё же лучше, чем быть полностью голым.

– Знал же, что нельзя оставлять одного, – каждое слово кнутом хлещет по нервной системе.

Бэкхён отползает по влажным простыням, хоть и понимает – защититься это поможет не лучше футболки. Только тело сильнее ноет из-за движений, а внутренности сжимает подступающим напряжением.

– Сколько их было? – отец почти рычит, когда хватает омегу за волосы и тянет вверх. У того ноги подламываются, а кожа головы готова взорваться от боли. Мышцы отказываются работать, и Бэкхён не может даже подняться, чтобы ослабить давление на корни. Но то, как отец втягивает воздух, в тишине вдруг слышит пугающе-громко.

– Один? – и омега не понимает, почему тот спрашивает, запахи ведь чувствует куда лучше него. – Остальные, значит, люди?

Он, кажется, уверен – Бэкхёна тут чуть ли не пустили по кругу. Злится ещё больше, и омега понятия не имеет, как его успокоить. Как спастись. Потому что отец всегда предполагает худшее, в том, что предположил – уверен до последнего, и переубедить его не получится. Не у омеги, которого всё ещё лихорадит, а к колену течёт горячее и липкое. Но он собирает ошмётки воли и пытается сложить их в дрожащее подобие слова «нет». Пытается до тех пор, пока заевший на языке звук не прерывает пощёчина. Сильная, резкая, от неё голову откидывает в сторону и щеку словно кипятком обжигает.

– Думаешь, я поверю, что тебе хватило бы одного? – оглушает разум второй пощёчиной.

Страх прочищает мозги ровно настолько, чтобы понять – пощёчины скоро сменятся пинками, кулаками и всем, что только подвернётся под руку. Отец тем временем шипит, что «подстилкам всегда мало», и Бэкхён всё мотает головой. Отрицает, потому что для него Чанёля было предостаточно. Вот только отец вряд ли обрадуется, если это услышит. К тому же сейчас, когда Чанёля нет, телу действительно мало. Оно продолжает исходить на желание, и воздух в комнате уже насквозь пропитан приторным запахом. Омега не хочет его ощущать. Дышит часто и поверхностно. Настолько, что скоро наверняка потеряет сознание от недостатка кислорода. И будет только рад провалиться в темноту. Лучше так, чем чувствовать, с какой силой отец дёргает на себя. Кидает на пол – холодный, ледяной, заставляющий вскрикнуть от неожиданности.

Голос звучит хрипло и сорвано, выдаёт с головой, и омега зажимает свой рот ладонями. Сжимает плечи и опускает взгляд. Одним доказательством меньше, одним больше – без разницы, отец уже взбешён, но перепуганное сознание цепляется за любую возможность спастись. Даже тогда, когда чужой ботинок врезается в подреберье, а руки тянут за футболку, чтобы поставить на ноги. Бэкхён не понимает, зачем. Он и лёжа может слышать, что отец орёт вперемешку с матами. Какая это наглость – трахать его сына в его же доме. То, что лучше бы у него не было сына, Бэкхён и без того знает, ему вбивали в голову сотню раз. В прямом смысле. Совсем как сейчас, когда ноги в очередной раз подкашиваются. У омеги не получается даже стоять, и чужие крики становится яростней. Отец позволяет Бэкхёну упасть – больно, на колени, прямо напротив кровати. А затем заводит его руки за спину. Заламывает, и у Бэкхёна не получается подавить вопль.

– Что ты головой мотаешь? – отец одной ладонью стискивает его запястья, а второй – обхватывает затылок. Жмёт на болевые точки где-то под ушами, и вопль переходит в беззвучный. Омега просто открывает рот, стараясь дышать сквозь боль, сверлящую череп. Руки тем временем выламывают сильнее. Позвоночник сам сгибается в попытке ослабить нагрузку. Помогает слабо, потому что локти выгнуты уже едва ли не под прямым углом.

Перед глазами резко оказывается перепачканная простынь. Отец давит на затылок, и через секунду омега утыкается в неё лицом. Желудок сжимает спазмом, и запахи лихорадят обоняние. Бэкхён задыхается из-за тошноты у горла и невозможности вдохнуть.

– Давай! – вдруг срывается над ухом. – Мотай своей головой! Ври, что это был не ты…

Дальше Бэкхён уже не слышит – за волосы дёргают, заставляя выпрямиться в спине. А после – ещё раз тычут в кровать. С каждым разом всё дольше, всё меньше места оставляя в лёгких, и скоро омега послушно начинает мотать головой. Так быстро, как позволяет ладонь, вцепившаяся в волосы. Он не слишком хорошо понимает, что делает, он только пытается прекратить всё происходящее. И ошибается – понятно по тому, какой силы удар приходится на затылок. В голове от него звенит. Отец что-то орёт, получается разобрать «урода», «суку» и «тварь», но сложить смысл вместе не получается. И не хочется. Вместо этого инстинкт самосохранения приказывает искать оправдания. Просить и извиняться. Потому что виноват. Хуже, чем когда-либо в жизни.

– Я… – его опять вжимают в простыни, поэтому омега поворачивает голову. Так щека елозит по чему-то липкому, но зато получается хотя бы шептать о том, что он не виноват. Пусть и бессвязно – о том, что пытался избежать, как только мог, правда. Со всхлипами признаётся, что не хотел. По степени отчаяния его речь напоминает молитву. Мантру, которую Бэкхён повторяет раз за разом. Прерывается только когда центр тяжести вдруг смещается с затылка к пояснице. Отец прогибает тело под собой и задирает футболку. Омега давится воздухом, а паника моментально подскакивает к мозгу. Чужая рука скользит между ног. Паника становится сильнее – мышцы цепенеют, а все слова сливаются во всхлип сквозь сжатые зубы. Но отец останавливается. Убирает руку и суёт её Бэкхёну под нос. Накрывает лицо, заставляя прочувствовать всю сладость запаха. Омега не успевает сжать губы, так что приходится ощутить ещё и солоноватый привкус. Ладонь – широкая и грубая – отлепляется от лица с едва слышным хлюпаньем.

Омега только сейчас понимает, насколько же он мокрый. Отец понимает это даже лучше, потому что в ответ на остаточное «я не хотел» влепляет ему пощёчину той самой ладонью. Никакие оправдания тут уже не сработают.

– Что, понравилось раздвигать ноги? – отец швыряет его на пол, и Бэкхёну даже возразить нечем. Он ударяется о линолеум, кажется, всеми синяками разом. Прижимает колени к груди – так меньше шанс, что от побоев пострадает что-то важное. Хотя на здоровье сейчас плевать, поведение – дело привычки и страха.

Бэкхён виноват, он не сумел избежать, и да, ему чертовски нравилось (физически, сознание уже терзает как раскалёнными щипцами). Но всего вместе – более чем достаточно, чтобы заслужить гематомы и переломы. Однако нечто маленькое и очень упрямое в груди ещё надеется. Хочет верить в то, что выбора не было. А значит, и вины не так уж и много.

Ударов не следует несколько секунд подряд, и омега даже перестаёт жмуриться. Смотрит на отца, который подносит телефон к уху. Это странно. Совсем не в его стиле прерывать воспитательный процесс ради каких-то звонков.

– Помнишь, я был тебе должен? – звучит спустя приветствия, которое из-за дрожи, пробегающей по телу, идут мимо слуха. – Что насчёт течного омеги?

Два и два упорно не складываются вместе. Слишком страшным грозится результат. Но отец кивает, улыбается довольно, и отрицать становится всё сложнее. А когда Бэкхёна хватают за локти и тащат в ванную, ситуация становится ещё очевидней.

– Вымойся, – приказывает родитель, включая холодный душ. Полощет руки с самым брезгливым выражением лица. Смотрит на омегу так же.

Бэкхён забивается в угол, пытаясь спрятаться от леденящих струй воды.

– Потерял сына, так хоть долг верну, – бросает отец, прежде чем выйти из ванной. Бэкхён тем временем пытается осознать происходящее. Всё просто – тот вернёт долг. Им. Бэкхёном. «Течным омегой», которому нужно вымыться, потому что… Потому что альфы не любят запахи других альф, очевидно же. А Бэкхён сейчас перед любым раздвинет ноги – по крайней мере, отец в этом уверен. Бэкхён знает, что тот ошибается. После Чанёля одна мысль о ком-то другом кажется абсурдной. Омега не смог бы объяснить, почему, но место в груди Чанёль уже занял. Неприятное, больное и пугающее. Такое хочется закрыть и не вспоминать ни разу в жизни. Однако занял, и вырвать его оттуда уже не выйдет.

Ледяной душ постепенно отрезвляет. Сбивает температуру. Позволяет понять, что отец, возможно, уже возвращается сюда вместе с тем, кому должен. Что Бэкхёна ему отдадут. Подарят, и у него не хватит сил защититься. Сил вообще ни на что не хватает. Стоит памяти прошить тем, как он изгибался под альфой, как стонал и подавался навстречу – и они испаряются. Оставляют только тошноту и измученность. Омега чувствует себя изношенным, пустым и дешёвым. Вообще ничего не стоящим, раз все его настоящие желания и чувства так легко вытесняются другими. Болезненными и нечестными.

Отторжения так много, что клетки тела скоро разойдутся по швам. Весь Бэкхён развалится на отвращение, боль и страх. На что-то рыдающее и бьющее в кафель ладонями.

Тело сводит знакомой уже судорогой, и, как только получается снова дышать, омега кривится от плача. Громкого и некрасивого. Всё, что было в Бэкхёне ценного – это его голос (хотя и тот он сам тянул на дно фобиями). Горло сейчас слишком содрано, чтобы через него можно было пропустить воздух с нужной плавностью и тональностью. Какой сейчас день – не совсем ясно, но ни на какой концерт Бэкхён однозначно не попадёт. Репетиция, может, идёт уже сейчас. Пока он пытается пережить собственное уничтожение.

Он не хочет такое переживать. Даже если попытается – вряд ли получится. На Чанёля он в жизни не сможет посмотреть без желания вскрыться на месте. Стоит отцу расплатиться им чёрт знает с кем, и желание точно станет постоянным. Бэкхёну даже жить больше негде.

Омега всегда думал, что справится, что сумеет преодолеть любые препятствия – мечты ведь стоят того – однако сейчас от таких мыслей тянет разве что рассмеяться, захлёбываясь при этом всхлипами. Бэкхён слишком слабый для того, чтобы чего-то достичь. Слишком глупый. Ещё недавно был непростительно наивным.

Бэкхён себе ничего не прощает. Ни бессилия, ни тупости, ни того, как сложно оказывается выломать лезвие из пластиковой бритвы. Решение – ни разу не взвешенное, напротив, паническое, судорожное, и, возможно, ошибочное. Бэкхён просто пытается сбежать. Хоть как-то.

Бритва режет пальцы, и от первой же капли крови, уносящейся в водосток, вдруг становится ещё страшнее.

Бэкхён не хочет умирать. Но жить после всего, что делало его тело, после всего, что с ним делали (и сделают, если он не успеет) хочет ещё меньше. Однако схема, такая лёгкая в голове – пара полосок и закрыть глаза – оказывается адски сложной на практике. Кончики пальцев трясутся, а мысль о надрезе кажется дикой. Бэкхён даже здесь слабак. Наедине с собой, без чьих-то угроз, не может выполнить единственное решение, которое принял сам.

Лёгкие дерёт рыданиями, и на очередной судороге омега проводит лезвием по коже. Случайно и мимо. Вдоль кости, не слишком глубоко, но кровь всё равно выступает наружу. Стекает к локтю. Капает на кафель. Бэкхён смотрит на царапину, а в голове тем временем словно выстраивается какая-то граница. Омега по ту сторону смотрит на свою кровь совершенно безучастно. Даже боль кажется какой-то отрешённой. Это ведь именно та рука, которой Бэкхён обхватывал чужие плечи. Которой прижимался и которой царапал на самых ярких моментах. Струйка крови, которая теперь по ней стекает, кажется самым правильным событием за всю бёнову жизнь.

У него всё тело – виновное, и оно всё заслужило боли.

Бэкхён закусывает губу и приставляет лезвие к запястью. Ведёт рядом с веной, чувствуя, как ему физически становится легче. Словно каждая капля крови делает тело немного чище. Проблема здесь лишь в том, что полностью очиститься – значит выпустить из себя вообще всю кровь. В ней слишком много всего бурлило. Но омега не думает о проблемах. Омега только понимает – хотя бы сейчас он сам решает, что с собой делать. И улыбается от совершенно неадекватного чувства свободы. Широко и искренне, пока режет кожу бедра до самого колена. Ярко-красный след – тонкий, а из-за слабых рук – совсем неглубокий. Но даже его достаточно, чтобы рассмеяться, давясь холодной водой из-под душа.

Бэкхён понятия не имеет, что с ним творится и насколько это ненормально, однако так точно лучше, чем путаться в душных простынях.

Он режет руки, которые хватал Чанёль, плечи, которые тот обнимал, ведёт лезвием по животу. Кровь контрастирует с ледяной водой. Растворяется в ней и стекает в сток вместе с отвращением. Бэкхёну становится лучше.

Эйфория обрывается вместе с хлопком двери.

Омега вздрагивает, резко возвращаясь в реальность, в которой свободы у него нет никакой. И он готов провести наконец по венам. Действительно готов. Страх перед шагами из глубины коридора давит все остальные страхи. Бэкхён протыкает кожу уголком лезвия. Подушечки пальцев давно изрезаны, и кровь, капающая с них, мешает разглядеть дорожку вен. На поиск нужной линии тратится несколько секунд, а затем металл выпадает из руки. Его выбивает дрожью, которая ударяет чужим запахом. Тем самым, заполняющим до краёв (из-за него хочется вывернуться наизнанку).

Чанёль зовёт по имени, и омега пытается найти лезвие на полу. Струи воды отшвырнули его в самый угол. Стоит Бэкхёну поднять металл, как он опять выскальзывает. Скрывается где-то под водой, щедро разбавленной красным. Омега понимает, что не успеет, а потому – кидается к двери. Падает на скользком полу, упираясь руками в стену, и Чанёль по грохоту явно понимает, где искать. Приближается – запах заметно усиливается – но Бэкхён успевает задвинуть щеколду. И прислоняется к стене, облизывая вмиг пересохшие губы.

– Ты там? – стук в дверь заставляет вздрогнуть. – Бэкхён?

Он ничего не отвечает. Во-первых – потому что язык отнимается от стыда и страха, во-вторых – потому что весь разум сосредотачивается на алых дорожках, стекающих по телу. Ноги, руки, плечи, Бэкхён даже по ключице провёл – там, где альфа оставил пару засосов. Наваждение прошло. Порезы пугают. Их много, каждое – кровоточит, и страх постепенно подползает к отметке «ужас».

– Бэкхён? – стук кажется куда более настойчивым, а омега понимает, что в жизни ему не откроет. Беззащитность – унизительна. В сочетании с одной только мокрой футболкой на теле ещё и пугает до дрожи в поджилках. – Ты в порядке? Я чую кровь!

В голосе звучит неподдельное беспокойство. Бэкхёну же резко хочется ещё больше порезов оставить на теле. Если Чанёлю из-за них хотя бы некомфортно – то это хоть какой-то ответ. Единственный, который доступен омеге.

Дверь трясётся так, что становится ясно – альфа ударил по ней плечом.

Бэкхён душит желание закричать.

Кровь стекает по телу, густая, вязкая, и омеге самому становится дурно из-за металла, повисшего в воздухе.

По двери ударяют ещё и ещё, а щеколда уже не кажется надёжной. Она дрожит вместе с дверью, позвякивает, и, в теории, вполне может оторваться от стены.

Бэкхён возвращается мыслями к лезвию. Но сейчас эти мысли уже не кажется такими удачными. Он боится всего. Крови, Чанёля, будущего, которое вот-вот наступит.

Омега в жизни не думал, что такое может произойти, но спасает его отец. Вернее – знакомые маты из-за стены. Приветствие для Чанёля, сопровождающееся чьим-то недовольным голосом. Должно быть, того альфы, согласного на течного омегу. Стены в доме – достаточно тонкие, чтобы слышать некое подобие диалога. Чанёля, пытающегося сказать что-то самым уверенным тоном. Звук удара, прерывающего речь. Ещё одного – видимо, Чанёль отвечает. Он там один против двоих, и Бэкхён вдруг понимает, что лучше Чанёль. Между кем-то другим (тем более – незнакомым) вместе с отцом и Чанёлем – однозначно Чанёль. Хотя Бэкхёну хочется не выбирать вовсе. Третьего варианта нет, и это доводит до отчаяния солёным из самых глаз.

Очередная безумная идея – сбежать, пока они там дерутся. Омега ведь здесь ни при чём. Он никого ни о чём не просил, тем более – ничего не обещал, он просто пытался жить, и его почему-то до сих пор тянет продолжать эти попытки. Болезненные и безуспешные, но попытки. Которые давали когда-то оправдание собственному существованию. Сейчас уже – нет, однако по инерции его пока ещё движет вперёд.

Бэкхён ломается пару долгих минут, прежде чем сдвигает почти что сорванную щеколду. Готовится пробежать по коридору, за дверь и ниже. Он не знает, куда. Просто куда-нибудь подальше. План – ужасный, но на большее мозг сейчас не способен. Мыслить рационально не получается, вместо этого чувства (в основном, страхи) захлёстывают с головой.

Они приливают к щекам и уходят куда-то в ступни, как только омега видит Чанёля. Альфа стоит, ощупывая свою скулу ладонью. Отец – напротив, согнутый вдвое. Видеть его таким странно настолько, что Бэкхён замирает. Смотрит на то, как Чанёль валит отца на пол ударом в висок. Второй мужчина уже валяется там же.

Бэкхён понимает, что тех парней за школой альфа щадил. А с ним самим Чанёль так и вовсе был нежным и заботливым, если сравнивать с тем, каким мог бы быть. Судя по тому, с какой силой бьёт. С каким хрипом отец падает.

Тело цепенеет, когда Чанёль поворачивается к омеге. В первую секунду его лицо – жестокая маска, из-за которой лучшим решением кажется сходу начать умолять. Но во вторую эта маска разбивается. Бэкхён боится представить, как сейчас выглядит – бледный, трясущийся, едва прикрытый футболкой. С кровью по рукам и ногам. Он делает шаг назад, не слишком осознанный, но альфа тут же шагает к нему, и желание сбежать вспыхивает очень чётко.

– Какого… – голос грозится сорваться на крик, и Бэкхён от этого смотрит в два раза испуганней. Чанёль замечает. Осекается, чтобы продолжить на несколько тонов тише: –… это что, ты сделал?

Он хватает омегу за руки и разворачивает их к себе. Осматривает, явно опасаясь увидеть там раскуроченные вены. Повторяет вопрос, глядя прямо в глаза со злостью, едва ли не обвинением, и Бэкхён не может ничего ответить. Скажет, что да, он – и Чанёль разозлится сильнее. Кажется, у Бэкхёна нет права себе вредить. Вряд ли альфа оставляет ему хоть какие-то права. А если омега соврёт, то его раскроют в первую же секунду.

Но, так или иначе, Чанёлю есть какое-то дело.

Бэкхён бы хотел, чтобы он вообще его не знал, однако в сложившейся реальности неравнодушие служит утешением. Бэкхён может заставлять его беспокоиться. Неприятно беспокоиться. И, если бы омега сейчас мог чувствовать что-то кроме комка из стыда и паники у самого горла, то ему было бы… приятно. Маленькая месть. Или хотя бы её подобие.

– Есть бинты? – спрашивает Чанёль, видимо, решив разобраться с последствиями, а потом уже перейти к причинам.

Бэкхён тратит всю свою силу воли на то, чтобы пожать плечами.

Альфа держит его запястья и стоит ближе всяких позволенных границ. Бэкхёну страшно. Но ещё он помнит, как плавился всего несколько часов назад. В тех же самых руках, которые сейчас до боли жмут на порезы. Диссонанс запечатывает в унижение. Желать того, кто обращается с тобой как с собственностью – соглашаться с тем, что ты собственность. Бэкхён действительно не знает, что может быть хуже.

Чанёль встряхивает его за плечи, несильно, явно пытаясь привести в чувство. Омеге не помогает – наоборот, он с новой силой ощущает свою уязвимость. И просто старается не смотреть на альфу, не шевелиться, не говорить, в идеале – не дышать, чтобы запах не забивался в лёгкие. Как будто Бэкхёна здесь нет.

Чанёль оставляет его и начинает перетряхивать шкафчики и полки. Совершенно равнодушно обходит людей на полу. У самого альфы из видимых повреждений только синяк наливается на скуле. Бэкхёну всё равно на тех, кто валяется. Бэкхёну важно лишь то, что с ним Чанёль при таком раскладе может сделать вообще всё, что угодно. Но сейчас почему-то вытаскивает пачку бинтов и оглядывается вокруг. Указывает на стул в кухне, и омега идёт к нему на негнущихся ногах. Садится. Альфа открывает какой-то магией найденный антисептик и приподнимает бёнов подбородок пальцами. Ведёт ватой по царапине на ключицах. Кожу щиплет, но у Бэкхёна такое чувство, словно нервы в её слоях отмирают. Омега бледнеет. Сидеть – больно, однако он не двигается и не возражает.

– Так… – Чанёль медленно вдыхает воздух, и Бэкхён не понимает, то ли альфа удерживается от чего-то, то ли, напротив, наслаждается сладостью в воздухе, – … что с тобой?

Он взглядом окидывает порезы, а затем поднимает брови донельзя выразительно.

Бэкхён осознаёт, что натворил крайне странных глупостей, но как их объяснить, не имеет понятия. Чанёль бинтует ему предплечье. Перевязывает запястье. Касается осторожно. Заботливо. Берёт бёнову ладонь в свою, а на ранку у начала вены – особенно глубокую – дует. И это катастрофа. У Бэкхёна от контрастов нервную систему берёт паралич.

– Ладно, – альфа так и не дожидается ответа. – Тогда скажи хотя бы, вот это – твой отец?

Он кивает на ноги, видные через проём. Взгляд почему-то цепляется за знакомые ботинки, и отголоски страха помогают пошевелиться. Бэкхён кивает. Он не знает, как много Чанёлю успели высказать и как много он понял, но, кажется, всё самое важное стало ясно. Учитывая, как он вырубил альф и как сейчас хмурится, закусывая губу.

– У тебя есть какие-нибудь родственники? – спрашивает он мягко.

Бэкхён мотает головой. Если бы омега мог размышлять о будущем, то был бы в отчаянии из-за полного тупика. Но Чанёль опускается перед ним на корточки, чтобы обработать порез на бедре, и кладёт ладонь на колено. Не дёргаться от прикосновений слишком заметно – вот и весь горизонт планирования. Остальное слишком далеко и неважно прямо сейчас.

– Значит, поедешь со мной.

Горизонт тут же расширяется.

Бэкхён не может выговорить ни слова, пока альфа гладит его по щеке. Только всхлипывает, потому что перспектива ехать куда-то с Чанёлем (в принципе, быть рядом с Чанёлем) постепенно его убивает.

– Не плачь, – альфа большим пальцем вытирает влагу с чужого лица. – Ты из-за него ночевал тогда в школе?

Омега снова кивает. Чанёль в ответ смотрит с откровенным сочувствием:

– Не знаю, что там делал твой отец, но этого больше не повторится. Понимаешь?

Здесь только Чанёль не понимает. Слёзы ведь не из-за отца, слёзы – из-за самого Чанёля. Который о себе наверняка думает как о спасителе. По крайней мере, спрашивает он о том, где у Бэкхёна хранится одежда, с чувством полного права на вопрос. И на то, чтобы принести свитер с джинсами, и на то, чтобы приказать одеться. По идее, футболку – насквозь мокрую – нужно снять, но под чужим взглядом от одной такой мысли мышцы сковывает. Так что омега натягивает всё прямо поверх липнущей к телу ткани. Глядя при этом в пол. Набираясь храбрости для вопроса.

Альфа спрашивает, что из вещей нужно взять. Бэкхён пожимает плечами (у него в принципе почти нет вещей). А затем – чувствует, как его плечи обхватывают широкими ладонями. Чанёль ведёт к двери, и омега наконец выдавливает из себя тихое «куда?».

– Поживёшь пока у меня, – отвечает альфа, толкая дверь. – Вообще-то я ещё раньше хотел тебя забрать. Когда ты сбежал из школы.

Когда Бэкхён кричал у стены в туалете.

Кажется, криков могло бы и не быть, если бы он сам не поступил так по-идиотски. Но на сегодня шока и без того достаточно. Новое понимание откладывается куда-то в будущее. Здесь и сейчас Бэкхён не осознаёт толком даже слова про «поживёшь у меня». Это же абсурдно. Чанёлю незачем брать его к себе. Всё, что мог хотеть, он от омеги уже получил. Остальное – лишнее. Бэкхён видит так. Бэкхён не в состоянии понять, из-за чего Чанёль так о нём беспокоится.

Голова вот-вот начнёт раскалываться от переизбытка чувств и мыслей. Притом, что многое пока идёт мимо сознания. Однако шок наверняка пройдёт. И тогда омеге не останется ничего, кроме как прочувствовать каждое воспоминание. Он ещё не представляет, каково это будет, но свою память заранее ненавидит.

Чанёль перекидывает его руку через своё плечо и поддерживает, помогая спускаться по лестнице. Вряд ли его заботы хватит надолго. Альфа наиграется, и Бэкхён ему надоест. А перед этим – испытает целую гамму того, чего испытывать совершенно не хочет. Омеге от простого нахождения поблизости становится втрое тяжелее существовать. Постоянно находиться в таком состоянии он просто не сможет.

Если Бэкхён ещё сможет думать нормально, если каким-то чудом ему хватит сил и воли, если ему уже не будет всё равно – то он попытается сбежать при первой же возможности. Куда бы альфа его сейчас ни вёл.