Borders

Бэкхён не встаёт с пола ещё долго, пока в голове царит мешанина из мыслей и чувств (одинаково убивающих). Среди них постепенно выделяется одно ощущение – грязи. Снаружи и внутри, липкой, впитавшейся в клетки. Осознавать её оказывается нестерпимо. Это осознание в итоге помогает подняться и дохромать до ванной. Омега всё делает по привычке. Включает свет и воду, стягивает с себя одежду. Даже в одиночестве раздеваться теперь почему-то страшно. Смотреть в зеркало – тем более. Кровоподтёки на руках, синяки на бёдрах, засос на шее. Такое не смоется. И не сойдёт потом. Скорее уж уйдёт куда-то внутрь, чтобы отпечататься на костях и никогда не оставить в покое.

Струи воды бьют прямо по гематомам, но Бэкхён не уворачивается. Напротив, подставляется самыми больными местами. Это кажется подходящим наказанием. А наказать себя хочется. Наказание чувствуется какой-то потребностью – за то, что не сумел сбежать, не сумел ответить, за то, что настолько унизили. Комплекс вины вбивался с детства и просыпается сейчас, заставляя обвинять того, кто оказался слабее всех.

Бэкхён трёт тело мочалкой, стараясь не смотреть на тёмные пятна. Трёт долго. Пока кожа не краснеет и, по ощущениям, не теряет пару слоёв. Но и тогда успокоиться не получается. Нервозность сидит внутри, каждую секунду готовая перерасти во что-то более серьёзное. В конце концов, когда в квартире сверху что-то падает, Бэкхён вскрикивает от одного только стука. Понимает, насколько глупа такая реакция, и прислоняется к плитам кафеля. Пытается контролировать дыхание. Превратить его из мелкого и частого в глубокое и медленное. Как будто он спокоен. Как будто не его кровь сейчас стекает в канализацию вместе с водой (кожа на запястьях не выдержала мочалки).

Образы ни на секунду не выходят из головы, а боль сверлит сознание. Мешает всем попыткам вернуть самоконтроль. Так что у омеги не получается даже выровнять дыхание. Оно остаётся беспокойным, рваным, совсем как мысли и пульс.

Внешне на теле больше нет ни единого миллиметра грязи. Вот только лучше от этого не становится. Бэкхёну вообще ничего не помогает. Ни душ, ни надежды на будущее, ни напевание текстов себе под нос. Голос – севший и каркающий, только напоминает о том, как именно омега его сорвал. Заставляет чувствовать себя ещё более ущербным.

Бэкхён пытается отстирать свою одежду, однако никакой кипяток не заставляет запах испариться. В итоге он просто берёт старую футболку из отцовского шкафа. Тот не надевал её уже пару лет и вряд ли вообще заметит пропажу. Бледно-жёлтая, выцветшая, достающая до самых колен. Она недостаточна для того, чтобы уменьшить ощущение уязвимости. Омеге куда больше хотелось бы закрыться скафандром или доспехами. Хотя за латами уже даже нечего защищать. Чанёль всё вырвал. Но оставил после себя вовсе не опустошённость (Бэкхён был бы рад ничего не чувствовать). Нет, мышцы наполнены болью, лёгкие – страхом, а между ними бьётся обида вперемешку с виной.

Омега одёргивает футболку как можно ниже и забирается под одеяло. Натягивает его до самых глаз, сворачиваясь клубком и опуская веки. Организм – на грани истощения, а психика ноет от переломов. Бэкхён пытается провалиться в беспамятство. Такое же, как ночью. Просыпаться не хочется никогда, но это ведь наверняка ещё изменится. Он читал истории о людях, которые проходили через жестокость и каким-то образом жили дальше. Омега не представляет, как, но он ещё надеется понять. Переломы должны зажить. Потому что, если Чанёль отпечатался в Бэкхёне до конца его дней, то конец наступит довольно скоро. Присутствия альфы он не сможет выдержать.

Сон не спасает – образы в них только становятся ярче. Мелькают под веками, раз за разом проезжаясь катком по уцелевшим ещё надеждам. Давят и душат. Бэкхёна передёргивает от фантомных касаний. А волосы, за которые держал Чанёль, хочется вырвать с корнем. Омега не может перестать дрожать. Даже когда оборачивается одеялом, словно коконом. Плотно и жарко. Но стол в кошмарах – всё равно холодный, как и кафель, и низкий голос. Боль же, напротив, жжёт. Слёзы просачиваются сквозь закрытые веки, но Бэкхён чувствует лишь как руки сжимают кожу. Там, где сейчас ноют синяки. Горячие и сильные руки, заставляющие сердце зайтись в панике.

Омега просыпается из-за того, что в горле пересыхает. Губы сухие настолько, что напоминают рисовую бумагу. Жажда всё тело высушивает неожиданно сильно. Заставляет слезть с кровати и добраться до кухни. Там он выпивает три кружки подряд, немалую часть проливая на футболку. Ткань приникает к телу, и омега замечает, что оно снова липкое из-за пота.

В душе он оттирается едва ли не дольше, чем в прошлый раз. Разум Бэкхён бы тоже вычистил. Вытравил бы из памяти последние два дня. Хотя можно и два месяца, и год, и всю жизнь, только бы не помнить, как легко Чанёль превратил в игрушку. И насколько больно это оказалось.

Омега пытается отвлечься – смотрит чьи-то клипы и выступления, лазает по страницам агенств и составляет список прослушиваний. Никто не примет его вот таким – с сорванным голосом и фобиями в опущенном взгляде – но мечты заткнуть действительно сложно. Впрочем, Бэкхён и не пытается.

Голова кружится, а пальцы мажут мимо клавиш. Омега выбирается из-под одеяла, но жар никуда не девается. Бьётся в теле вместе с пульсом. Бэкхён прислоняет ладонь ко лбу – обжигающе-горячему – и понимает, что у него температура. Нездорово высокая. И он готов молиться, чтобы это оказалась простуда, или грипп, или даже чума. Потому что другой вариант (очень вероятный, если Чанёль и вправду предназначенный) вгоняет в стыд и панику.

Бэкхён впервые в жизни пишет Чондэ. Волнуется, хотя тот всегда нормально к нему относился. Просит передать извинения, сказать учителю, что Бэкхён болеет, и заверить, что к генеральной репетиции он выздоровеет обязательно.

Чанёль действительно напоминает болезнь. Смертельную, судя по тому, как разрушает нервную систему.

Чондэ обещает всё передать и желает выздоровления. Улыбается со своей аватарки, на заднем плане – столь же счастливые друзья, и этот маленький кружок кажется окном в совершенно другой мир. Чужой для Бэкхёна. Недостижимый. У него – только пустая квартира, страх, не идущий из головы, и жар, копящийся внизу живота.

Он пишет «спасибо» раза три подряд, потому что мысли путаются, а благодарности хватило бы и на все десять.

Генеральная репетиция – через два дня. У него должно получиться. И, если он заболевает (хотя в другом случае – тоже), ему нужно чем-то подкрепить организм. Тело плохо слушается, однако Бэкхён принуждает себя опять дойти до кухни. Перетряхивает пустые упаковки на полках, осматривает холодильник, доходит до шкафчиков. В одном из них находит пакет с засохшими вафлями. Давится ими весь следующий час, пока солнце за окном клонится всё ниже к крышам. Скоро, правда, давить приходится ещё и тошноту. Вафли – слишком сладкие, приторные, крошатся на языке и заставляют кашлять. Из-за них возвращается жажда, и омега снова пьёт столько, сколько влезает в сжавшийся желудок.

Нет никакой воли делать что-то, кроме как царапать кожу мочалкой. Бэкхён понимает – это какой-то невроз. А потому пытается сдерживаться. Но перед тем, как вернуться в постель, всё-таки стоит под душем ещё с час.

Утром становится хуже. Физически. Двигаться больно, и гематомы тут ни при чём. В самих мышцах селится напряжение. Мучительное. Давящее на кости. Бэкхён списывает его на попытки вырваться, которые ведь наверняка заставили тело перетрудиться. Но встать даже не пытается. Он чувствует себя разбитым во всех возможных смыслах, пока лежит, согревая дыханием край одеяла. Постепенно становящегося ненавистным. Из-за него омеге всё жарче, но без него ему станет неуютно. Пугающе. Бэкхён пытается перестать бояться, но в ближайшее время у него явно не выйдет.

Чужой голос снова закрадывается в мысли, а прикосновения скользят по коже. Как бы Бэкхён ни кутался в одеяло. Как бы ни жмурился и ни сжимал ладони. Альфа не отпускает. Не уходит из мыслей. Заставляет заново ощущать все степени отчаяния.

Омега утыкается в подушку, чувствуя, как напряжение в теле почему-то усиливается. Он обхватывает себя руками – так становится немного легче – и даже не пытается сдерживать плач. Когда-нибудь слёзы должны закончиться. В теории, чем больше их прольётся, тем быстрее настанет конец.

Жар постепенно возрастает, настолько, что скоро Бэкхён всё же стягивает одеяло с себя и упирается в него ступнями. Вытягивается на кровати, хватаясь за подушку пальцами. Дыхание учащается, и омега всхлипывает сквозь сжатые зубы. Несмотря на все попытки дышать медленней, расслабиться не получается. Бэкхён понятия не имеет, что это может значить, но собственное тело пугает до желания заснуть ещё на несколько дней подряд. До тех пор, пока всё не станет как раньше.

Омегу прошивает иллюзией того, как горячие руки ведут по спине, и он вжимается в кровать всем своим телом. Оно дрожит. На лёгкие что-то давит, а пульс шумит в висках. Одна иллюзия сменяется новой, и Бэкхён закусывает край подушки. Когда предаёт собственный разум, даже бороться не с кем. Остаётся только сворачиваться в клубок, пытаясь утихомирить воображение. В котором альфа прибивает к стене и шарит руками по телу. Везде, где Бэкхён хотел бы, чтобы его не трогали. И что самое ужасное – омега чувствует не только страх. Вместе с ним возбуждение подступает к нервам, а о подушку из-за этого хочется биться головой. Бэкхён бы так и сделал, не будь столь сосредоточен на вытеснении Чанёля из мыслей. Его запах всё ещё преследует, тяжёлый, пугающий, но вдобавок – пробуждающий что-то глубоко внутри. Омега борется, отвоёвывая самоконтроль, однако тело трясёт слишком сильно. Он даже не понимает, в какой именно момент всхлипы превращаются в хныканье.

Не выходит думать ни о чём, кроме Чанёля. О тембре его голоса, силе рук, о губах с солёным от бёновой крови привкусом. Воспоминания прокатываются по коже волнами жара. Бэкхёна от них захлёстывает паника. Мешается со стыдом, с самоуничижением и отрицанием. Он ведь не может вспоминать об альфе иначе как с ненавистью. Не должен. То, что делал Чанёль – отвратительно, жестоко и больно, и Бэкхён ненавидит память, которая так ярко рисует образы. Слух заново обжигает низким «тебе понравится», а губы – натиском глубоко из прошлого.

Омеге не нравится. Мурашки стягивают кожу, заставляя передёрнуться. Бегут по шее и позвоночнику. Вместе с жаром спускаются ниже, и Бэкхён бьёт по простыням сжатой в кулак ладонью. Мышцы сковывает, а сознание заполняется новой смесью ощущений. Они перебивают все попытки думать. Бессилие и уязвимость оборачиваются слезами на веках. Беззащитность заставляет сбиться в комок. Но лежать так – неудобно. Желание двигаться побеждает даже скованность. Бэкхён ворочается на кровати, вжимается затылком в подушку и стучит по одеялу ногами.

Он себя не контролирует. Абсолютно. Как бы ни старался подавить ненавистные мысли, те возвращаются, всё сильнее вгоняя в краску. Бэкхён хочет чего-то, что никогда не испытывал. Он прижимает коленки друг к другу. Пытается не обращать внимание на возбуждение, которое пульсирует в паху и побуждает раздвинуть ноги. Но тело тянет и мучает, а силы терпеть кончаются уже через несколько минут. Омега даже не помнит толком, почему чувствует себя настолько униженным, когда ведёт рукой к краю футболки. Обхватывает член пальцами и сжимает, чтобы спустя секунду провести ладонью вверх и вниз. От нахлынувшего удовольствия дыхание окончательно сбивается. Бэкхён не думает ни о чём, он только движется быстрее и кусает губы, пытаясь не стонать. Даже сейчас стыд никуда не девается, по-прежнему под самым сердцем жжёт виной, однако на неё плевать. Когда всё тело потряхивает, важно только как можно скорее его остудить. Хотя бы немного. Иначе жар грозится выжечь последние ошмётки сознания.

Когда стон наконец вырывается из горла, а руку пачкает горячим и белым, мысли проясняются. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы понять – Бэкхёну не это нужно. Его тело требует другое тело, над собой, в себе, и омега снова начинает плакать. Кусая собственную ладонь и ненавидя каждый миг, который переживает. Он к такому не готов. Он понятия не имеет, каким образом совладать с возбуждением. Только чувствует, как смазка стекает по бедру, как липко становится на простынях, и ёрзает по ним, опять опускаясь до хныканья.

Оно путается со всхлипами, потому что это возбуждение – слишком сильное, неприятное и болезненное. Вдобавок – ещё и унизительное. Давящее до абсолютного бессилия. Желания буравчиками вцепляются в нервы и тянут, каждое – в свою сторону, разрывая волю на маленькие кусочки. Их недостаточно, чтобы перекрыть инстинкты. А они подводят к одному и тому же итогу. Чанёлю.

Бэкхён боится, стыдится и ненавидит. До тех пор, пока ещё помнит об унижениях. Не меньше часа он лежит, вцепившись в подушку и плача сквозь сжатые веки. Но способность что-то осознавать очень быстро рушится. Сжигается жаром, от которого омега задыхается. И весь разум постепенно уменьшается до одной только жажды чужого тела. Она пульсирует внизу живота, заставляет облизывать пересохшие губы и выгибаться на влажных простынях. Бэкхёну уже совершенно наплевать на способы, важно только, чтобы не продирало желаниями так беспощадно. В очередной попытке устроиться удобнее он переворачивается на живот, а спустя миг – сжимает подушку зубами. Терпеть происходящее просто невозможно. И пить хочется так, что мысль о воде пробивается даже через ярко-красную пелену. Бэкхён пытается подняться, опирается на локти, но ноги разъезжаются по кровати. Ткань липнет к коже, по которой стекает новая порция смазки. Омега впервые так ярко чует собственный запах – сладкий, почти что приторный – и желудок сжимает спазмом. Бэкхёна мутит, ему дурно и очень душно, а синяки на бёдрах пульсируют болью. Напоминают о том, что могло бы происходить сейчас. Нужно, чтобы происходило. Сильно, глубоко, до срыва связок. Но комната – пуста, и омега сжимает футболку дрожащими пальцами. Оттягивает, вспоминая, как это делал Чанёль. Как дёргал за одежду и прижимал к себе. Как его запахом можно было дышать сколько угодно, а не задыхаться в слезах из-за его отсутствия.

Бэкхён снова обхватывает член ладонью и безуспешно пытается кончить. Удовольствие током бежит по венам, но возбуждение всё равно не ослабевает. Только растёт, выкручивая нервы. Омега не понимает, как именно оказывается на четвереньках, осознаёт это, только когда рука подламывается, и он утыкается лицом в подушку. Собственной ладони – мало. До обидного мало. И никак не помогает, только подводит нервную систему к готовности лопнуть от перенапряжения.

Чанёль бы делал с ним совсем другие вещи.

Бэкхён пытается не думать об этом. Действительно пытается. Однако мысли здесь даже не нужны, инстинкты в принципе не особо размышляют. Они сжимают разум словно тисками, простреливают сквозь тело, раз за разом, пока омега не сдаётся окончательно. Он краснеет до корней волос, когда скользит ладонью по влажному бедру. Выше, выдыхая на грани всхлипа. И проталкивает в себя палец, ощущая, как дыхание перехватывает от нового спектра чувств. Ему больно, но боль почему-то не останавливает. К первому пальцу он добавляет второй, в ту же секунду прогибаясь, чтобы достать ими как можно глубже. Стенки растягиваются, заставляя простонать от наслаждения, и Бэкхён в нём полностью растворяется. На несколько блаженных секунд, пока не становится ясно, что пальцев совершенно недостаточно. Ощущения получаются только дразнящими, ещё больше напряжения льющими в кровь.

Скоро омега понимает, что готов сдохнуть, лишь бы не задыхаться, хныча в подушку.

Бэкхён достигает очередного дна, когда сам начинает представлять альфу и подаётся навстречу воображаемым движениям. Это Чанёль сжимает его член ладонью, Чанёль растягивает, поставив на четвереньки, Чанёль вытаскивает скулёж из самого горла. Фантазии – реальные и плотные, позволяют подвести себя к разрядке. Заканчиваются они задушенным криком и испачканными простынями. Тело ещё дрожит от оргазма, когда воображение идёт по второму кругу.

Омега хватает ртом воздух, пользуясь смутным прояснением в голове.

Он только что представлял себя именно в той роли, от принуждения к которой ещё вчера хотел умереть. И ему понравилось.

Бэкхён уверен, что захочет подохнуть, как только помешательство закончится. Притом захочет куда более жестоко. Его борьба с желаниями – это не дуэль и не бой, это просто уничтожение. Самого Бэкхёна, который из-за возбуждения отрекается от всего, что когда-то пытался уберечь. Представляет Чанёля, который навалился бы сверху и вжал в простынь. Снова лезет за край футболки.

К вечеру пальцы перестают помогать, окончательно превращаясь в издевательство. Напряжение перетягивает тело цепями, не давая двигаться и выжигая при этом изнутри. Бэкхён уже не пытается ослабить возбуждение, он пытается лишь продолжить дышать. Каждый вдох приходится с усилиями проталкивать к лёгким. Ладони цепляются за одеяло до побелевших костяшек. И не отпускают, потому что расслабить мышцы – подвиг, который не получается выполнить. Боль тем временем скручивает суставы, и Бэкхён плачет, вздрагивая от фантомных прикосновений. От них только хуже. От них острее осознаётся пустота вокруг. И тело реагирует на пустоту всё более отчаянно. Его то сводит судорогами, то трясёт от возбуждения, то выкручивает, пока нервы словно наматывают на колесо. Они растягиваются. Лопаются. Бэкхён бы вопил, если бы мог разжать челюсти.

Омега не знает точно, но за ночь, кажется, несколько раз терял сознание. Для того, чтобы справиться с течкой, он слишком истощён. Слишком одинок. Слишком боится. Даже когда тело порой отпускает, Бэкхён не осмеливается что-то делать. Несколько раз подряд, и каждый новый приступ боли выворачивает всё сильнее. После очередного, из-за которого мышцы готовы взорваться, солнце вдруг бьёт по глазам.

У Бэкхёна нет сил даже отвернуться. Дыхательные пути прилипли к позвоночнику, а тот вот-вот расколется из-за того, как сильно омега выгибался пару минут назад. Он внутри своего тела – как в клетке. С раскалёнными прутьями и лезвиями вместо пола. Привязанный прямо к ним, врезающимся всё глубже, перерезающим связи с реальностью.

Бэкхён не уверен, что выживет. Хотя бы следующий час, что уж говорить про день или два, которые ещё обещаны. Но сделать он ничего не может. Только сдирать голосовые связки хрипом.

Когда из квартиры доносится какой-то хлопок, омега даже не замечает. Шаги кажутся слуховой галлюцинацией, а усилившийся запах – признаком нового приступа. Бэкхён закусывает губу (не раз уже прокусанную до крови), втягивая тяжёлую субстанцию в лёгкие. Фантом такой реальный, что напряжение выламывает в разы хуже обычного. И, когда омега открывает глаза, он им не верит. Чанёль, стоящий в дверях, не может быть настоящим. Он не знает адреса, да и зачем вообще ему приходить? Но рука сама тянется к этой иллюзии, дрожа и сжимая простынь в кулаке.

– Тебя не было вчера, – вдруг проговаривает галлюцинация, – так что я забеспокоился.

«Забеспокоился» – это ещё одно доказательство нереальности происходящего. Просто какая-то побитая мечта. Неправильная и ненужная. Воплощённая воспалённым разумом.

– А тебе, похоже, и вправду нужна помощь? – альфа усмехается, точь-в-точь как в самых худших воспоминаниях. Подходит к кровати, шаг за шагом возрождая страх в груди. Садится на матрас, и тот как-то слишком реалистично прогибается под его весом.

Бэкхёну резко хочется отползти, но чужой запах действует как обезболивающее. Отказываться от него – всё равно что уезжать от оазиса в огромной пустыне. Сухой и жаркой, убивающей с каждой секундой пребывания в ней.

Чанёль раскрывает объятия, подманивая Бэкхёна ближе:

– Иди сюда, – альфа говорит так медленно, что становится ясно – он старательно от чего-то удерживается.

Реальный Чанёль пугает неизмеримо больше воображаемого. Силы, которые появляются от его присутствия, Бэкхён тратит на то, чтобы крепче вцепиться в одеяло. Закрыться за ним, потому что ни убегать, ни сопротивляться он в таком состоянии не сможет. Не захочет. И эта добровольность – ужаснее всего. Пока инстинкты толкают к альфе, сам омега готов зайтись в истерике.

– Бэкхён, – хрипотца в низком голосе прошивает насквозь. – Тебе же плохо. А я могу помочь.

Омегу плавит чужим взглядом. Внимательным. Властным. Бэкхён не понимает, почему Чанёль до сих пор не вжал его в кровать, не спрашивая никакого разрешения. И альфу он за это ненавидит, потому что возбуждение, дерущее нервы, заставляет самому опереться на руки. Передвигаться – больно, но чем ближе к Чанёлю, тем легче становится. Стоит уткнуться лбом в его плечо, как мышцы почти перестаёт тянуть.

– Вот так, – хвалит альфа, гладя по волосам. – Скажи, давно ты здесь?

Бэкхён носом ведёт по чужой шее, чувствуя, как боль отступает. Смысл слов он не осознаёт. Главное здесь – само звучание, которое ласкает слух.

– Ладно, – Чанёль наклоняет голову, позволяя омеге дойти кончиком носа до линии подбородка. – Ты мне сейчас вообще ничего не скажешь, верно?

Жар растекается по телу, напоминая о том, что сейчас наверняка случится, и Бэкхён боится до всхлипа, который по привычке давит. Ему плохо, когда альфа притягивает его за талию. А когда задирает футболку горячими ладонями, омеге хочется плакать от страха. Но он не в силах двигаться, потому что с новым кругом истязаний точно не справится. Рядом с Чанёлем – не больно. Даже тогда, когда он стягивает с Бэкхёна одежду и сажает его к себе на колени. Вжимает в брюки. Сидеть прямо на возбуждённом теле, будучи абсолютно голым, и, словно этого мало – таким же желающим, стыдно до обжигающе-горячих щёк. Страшно и унижающе. Но иначе будет ещё хуже. От одной мысли о том, как выкручивало тело, мышцы снова сводит судорогой. Из-за неё омега сам прижимается к телу перед собой. Обхватывает его разведёнными ногами.

Альфа ухмыляется, и заплакать хочется раза в два сильнее. Он ладонями скользит от плечей до бёдер, но затем вдруг останавливается. Держит, заставляя чувствовать всю силу своего возбуждения. Однако ничего больше не делает.

В голову вдруг приходит мысль о том, что Чанёль же в любой момент может уйти. Он контролирует себя куда лучше, без омеги вполне обойдётся, а Бэкхён тогда снова будет подыхать от боли. Поэтому нужно оставить его здесь. Понравиться ему.

Чанёль похвалил, когда омега сам к нему приблизился.

Бэкхён кидается расстёгивать рубашку перед собой, быстро и судорожно, но вполне успешно. К горячей коже тут же хочется прижаться, однако на такое смелости уже не хватает. Несколько долгих секунд Чанёль наблюдает за тем, как омега пальцем ведёт по его груди. А затем валит на кровать, нависая сверху. Целует, и это лучше любого искусственного дыхания. Вены наполняет энергией, и обхватить широкие плечи кажется единственным возможным вариантом. Хорошим и правильным. Бэкхён плохо помнит, в чём причина слёз, которые всё ещё сочатся из-под сжатых век. Чанёль ведь здесь, с ним, лечит от самой мучительной боли в жизни. Расстёгивает брюки и снимает до конца рубашку. Вдавливает в кровать всем своим телом.

Сердце почему-то сжимается.

Бэкхён тонет в ощущениях, благодаря которым всё неприятное отступает на второй план. Подготовку легко терпеть, потому что чужие губы в это время обхватывает его собственные. Прикусывают, словно предупреждая о чём-то, а затем предупреждение воплощается в жизнь. Быстро и жёстко, заставляя вскрикивать в самые первые секунды. Но чем дальше, тем сильнее становится наслаждение. Омега шире раздвигает ноги и крепче обхватывает чужие плечи. Цепляется за них – цепляться хоть за что-нибудь сейчас необходимо, чтобы разум не раздробился окончательно. Но Чанёль задевает какую-то точку глубоко внутри, и омегу выгибает наслаждением. Он стонет в голос. Альфа утыкается ему в шею, тяжело дыша, ни на секунду не сбавляя темп. Бэкхён ладонями чувствует, как перекатываются мышцы под горячей кожей. Коснуться себя хочется невыносимо, но альфа слишком плотно вжимает в простыни. Остаётся только то удовольствие, которое причиняет он. И его становится слишком много для давно уже перевозбуждённого тела. Омега поджимает пальцы на ногах. Стоны мешаются со всхлипами, однако Бэкхён готов душу продать, чтобы настоящее никогда не заканчивалось. Его раздавливает новыми чувствами. Вплоть до оргазма, после которого ни на грамм не становится легче.

Чанёль переворачивает омегу на живот, ставит на колени, и толчки становятся глубже. Задевают ещё больше нервных окончаний, сотни, тысячи, и Бэкхён просто пытается не дать трясущимся ногам упасть. Контролировать тело – выше всяких сил, однако Чанёль помогает, перехватывая под рёбрами. Бэкхён слышит низкий стон прямо над ухом и готов кончить уже от этого. Он сгорает, срывая голос, и прояснение наступает всего раз – когда острые клыки сжимают кожу шеи. Боль прошивает всё тело, но альфа не позволяет вырваться. Целует поверх поставленной метки, пока у Бэкхёна в разуме за секунду проносится весь набор фобий. Однако они забываются благодаря новым стонам. Кровь тем временем стекает к ключицам, капая на и без того мокрые простыни. Омега стягивает их в ладонях, всё ещё стараясь не упасть.

Ощущение времени теряется абсолютно. Бэкхён в чужих руках – воск, послушный, гнущийся. Ему хорошо вот так вот плавиться. Словно для этого и создан был. Несмотря на грубость, с которой сжимает кожу, и синяки, ноющие по всему телу. Главное – Чанёль внутри, жар и губы на своих губах.

Солнце переваливает за полдень, когда руки вдруг отпускают.

– Тише, – осаждает Чанёль омегу, потянувшегося за поцелуем. После очередного оргазма, за которым, по устоявшейся уже логике, должен идти следующий. Как только альфа бы перевернул чужое тело, заботясь о своём удобстве, и пригвоздил к простыням. Однако сейчас он вдруг перехватывает ладони Бэкхёна и прижимает их к его собственной груди. – Я скоро.

Омега не сразу понимает, что за доброжелательной фразой скрывается «я ухожу». Но скоро до него доходит, и он вцепляется в чужое плечо, чувствуя, как губы начинают дрожать. Чанёль убирает его от себя. Поднимается с кровати. Застёгивает ремень, не глядя на Бэкхёна – должно быть, не хочет ещё раз сорваться. Вот только омега – хочет. До боли, которая фантомом в мышцах напоминает о себе. Он с минуту шевелит губами, пытаясь вспомнить все те действия, нужные, чтобы заговорить. Вдыхает воздух в лёгкие, пропускает через горло, но его давит всхлипом. Чанёль, застёгивающий рубашку, останавливается. Смотрит на омегу с жалостью и опускается на корточки.

– Не бойся, – гладит он по волосам (Бэкхён тут же утыкается в руку). – Я вернусь. Потерпи немного.

– Н-не... – с языка чуть не срывается вылезшее откуда-то «не надо». Омега встряхивает головой, возвращаясь к настоящему. К Чанёлю, который уже поднимается на ноги. – Не уходи. П-пожалуйста.

Слова-выдохи тоже похожи на всхлипы. По сути дела, они ими и являются. Потому что, стоит альфе отойти на шаг, как по скелету словно ток пускают. Бэкхён горбится, пока его пригибает к кровати, и плачет громче. Альфа в последний раз сжаливается – подходит и гладит по спине, позволяя выпрямиться. Целует, за волосы притянув к себе. И ещё раз обещает вернуться.

–... могут быть проблемы, но я правда попытаюсь быстрее, – он обхватывает лицо омеги, улыбаясь почти умилённо. Бэкхён тут же цепляется за его запястья, пытаясь не отпустить. – Хороший мальчик. Сразу бы так.

От одобрительной фразы так и веет чем-то, что не хочется вспоминать.

– Не уходи, – повторяет омега, чувствуя, как слёзы бегут по лицу. Он бы рад сказать что-то ещё, но весь лексикон сократился до двух жалких слов. Бэкхён повторяет их, снова и снова, даже когда Чанёль отпускает его, и просить приходится простыни. Звуки удаляющихся шагов камнями бьют по сознанию.

Он остаётся один.

Несколько спокойных минут – затишье перед следующей бурей. Которую в одиночку не пережить. Напряжение опять возрастает, но сейчас его уже никто не снимет. Боль возвращается, ломая тело, и омега воет в побледневшую ладонь.

Обещание вернуться надеждой вертится в голове. Её перекрывает только плохое, почти ужасное предчувствие того, что будет дальше. Когда возбуждение отпустит и способность осознавать вернётся. Но сейчас Бэкхён лишь чувствует. Пустоту и желание. Отчаяние. Ненависть, или, скорее, предчувствие ненависти. В основном, к самому себе.