Borders

Бэкхён не знает, как сумел заснуть. Хотя сон больше напоминал потерю сознания – тёмную и тяжёлую, полную касаний, наизнанку выворачивающих. Вытаскивает его из этой пропасти только чей-то пинок. В бок, затем – в живот, куда-то в район печени. Удар, хоть и несильный, заставляет скулить от боли. По голосу – старческому и раздражённому – становится ясно, что Бэкхёна нашёл уборщик:

– Чего разлёгся? – ещё один пинок наконец заставляет омегу разлепить глаза. Он на инстинктах пытается отползти подальше, пока старик возмущённо размахивает руками: – Напился, да? Ещё и расшвырял тут всё!

Бэкхён вспоминает, кто сгрёб все вещи со стола. Зачем. Что было после. Воспоминания эти – безжалостно яркие, заставляют снова проскулить, сжимаясь в клубок.

– А ну вылезай! – уборщик ударяет по столу, и тот трясётся со слишком знакомым звуком. Омега всхлипывает, жмурясь, и пытается выбросить из головы чёртов стук. Который болью прошивает тело и страхом – сознание.

Старик пинает ноги, торчащие из-под стола, и Бэкхён поджимает их ближе к животу. Двигаться сейчас мучительно, но делать это приходится. Потому что уборщик угрожает позвать директора, спрашивает имя, требует уважения и расставить здесь всё по местам. Омеге нужен покой. Нужно уйти отсюда и спрятаться в более тихом месте. Нужно собраться с силами, однако их просто не оказывается внутри. Только желание закрыть глаза, чтобы не помнить, и ужас, засевший в подкорке. Всё его тело словно разобрали, а затем собрали заново, но как-то не так. Детали не стыкуются, скрежещут, перетирают нервную систему.

– Вылезай сейчас же! – беснуется старик. – Или хочешь, чтобы утро твоих родителей началось со звонка из дирекции?

Упоминание об отце как хлыстом бьёт по мозгу. А ещё – неожиданно помогает взять себя в руки. Пусть и трясущиеся. В памяти всплывает то, как Бэкхён раньше справлялся со страхами, и он сейчас старается так же. Сосредотачивается на самых простых вещах. Вроде ботинок перед глазами или приказах встать на ноги. Выполняет их – нужно делать хоть что-то, тогда времени для мыслей остаётся меньше. Для начала он встаёт на четвереньки, пытаясь выбраться из-под стола, однако руки подламываются. Тело скручивает болью. Бэкхён дышит через рот, щекой прижимаясь к холодному полу. Надеясь, что станет легче. Но спустя секунду омегу передёргивает уже из-за того, какая липкая у него сейчас кожа. И запах. Пропитавший каждый её слой запах, благодаря которому эту кожу хочется заживо с себя содрать.

Уборщик, заметивший копошение омеги, советует меньше пить. Бэкхён выползает под его взгляд не меньше чем через минуту, а как только пытается подняться на ноги, получает подзатыльник. Голову отбрасывает, он виском бьётся о край стола, и из горла вырывается нечто среднее между вскриком и всхлипом.

– Похмелье, да? – комментирует старик. – Чтобы собрал тут всё, что побросал вчера, понял? Или доложу куда надо. Разбираться тогда уже не со мной будешь.

Бэкхён кивает, пальцами цепляясь за металл, и давит новую порцию слёз. Уборщик не уходит – он встаёт посреди каморки и диктует, что куда ставить. Омега не в состоянии запомнить столько слов сразу. Движения координировать удаётся с трудом, да и то не слишком успешно. Он только со второго раза хватает какую-то баночку, валяющуюся на полу. Тут же роняет её из-за окрика. Тело – словно не его, а чьё-то чужое, неудобное и неприятное. Слабое. Разбитое. Бэкхён не хочет находиться в этом теле. Но выбора здесь нет, и он, стоя на коленях, ставит бутылки и порошки на металл. Неправильно, судя по ворчанию за спиной. Его плохо выходит осознавать. Потому что среди пыли на столе выделяется большое чистое пространство. Грязь оттуда сейчас у омеги на свитере и на лице. И он очень старается об этом не думать. Просто поднимает предметы. Обхватывает, переносит по воздуху, кладёт на место. Ничего сложного. Ничего страшного.

– Чумазый какой, – морщится старик, подходя ближе. Окидывает Бэкхёна взглядом и вздыхает: – Иди уже.

Он бы рад, однако встать – тяжелее, чем кажется. Омега упирается в пыль руками, помогая мышцам ног. Боль всё равно дерёт изнутри. Заставляет пошатываться и дышать с паузами.

– Ремень хоть застегни, – советует старик, подталкивая его к двери.

Задача оказывается в высшей мере сложной. Пальцы не перестают дрожать, а разум тормозит на каждой мысли. Но так лучше. Гораздо лучше, чем если бы Бэкхён мог осознавать всё в полном объёме. Тогда у него бы вряд ли получилось дойти до выхода и кивать в ответ на приказы никогда больше не заходить в подсобку. Чтобы их выполнить, он сделает всё, что только может.

Вот только омега не может почти ничего.

Слёзы опять подступают к самым глазам, стоит только выйти в коридор. Здесь люди. Много. Их голоса и смех ударяет по слуху, а через него – по разуму, и Бэкхён едва не падает от такой волны. Его захлёстывает. И через оглушение начинает пробиваться истерика. Она становится всё сильнее с каждым взглядом, брошенным на омегу, с каждым чужим смешком. Люди не могут знать. Не должны. Однако дойти до таких мыслей у Бэкхёна не выходит – слишком много логики для этого нужно задействовать, слишком много страха сейчас шумит в голове.

Он обхватывает себя руками – так на истерику накладывается ещё одно покрывало спокойствия. Тонкое и хрупкое, скоро сломается, и Бэкхён не знает, что будет дальше. Сейчас он только смотрит на свои руки, бледные и влажные, на запястья, по которым идут дорожки кровоподтёков, и это – наглядное доказательство произошедшего. Такое невозможно отрицать. При одном взгляде будто опять чужое тело наваливается со всей своей силой. Омега закрывает глаза, вот только воспоминания в результате становятся лишь ярче. Как Чанёль давил на кожу до синяков, как связывал, как вбивал в стол. Какое удовольствие резонировало в низком голосе.

Бэкхён столько времени пытался избежать именно этого, что сейчас даже не чувствует себя собой. Он вообще мало что чувствует. Только боль в теле и отвращение до самых краёв.

Это чертовски странно – стоять посреди оживлённого коридора после того, как так сильно хотел умереть. И, кажется, от омеги действительно мало что осталось. Бэкхён никогда не помнил себя таким. Сейчас – тоже не хочет помнить. Ни одно избиение не разносило душу на ошмётки, которые бы так истошно вопили где-то под рёбрами. Притом вопили бы абсолютно бессмысленно. Бэкхён не способен слышать. Бэкхён – это и есть вопль, дрожащий от боли и страха, задавленный в чужой руке, но каким-то чудом уплотнённый до физической оболочки.

Бэкхён ненавидит свою оболочку.

Звонок заставляет вздрогнуть особенно сильно. А затем начинается ад – ученики говорят, бегут, толкаются, и у омеги нет сил где-то спрятаться. Он только прижимается к двери, пялясь на людской поток широко раскрытыми глазами. Картинка через зрачки транслируется прямо в мозг, наполняя его паникой. Бэкхён какой-то остаточной волей давит её, и, спасибо годами наработанной практике, давит успешно. До тех пор, пока не замечает силуэт на голову выше всех остальных. Знакомый до ужаса и шагающий прямо к нему.

Силы появляются моментально, спасибо страху, который в кои-то веки приказывает бежать сильнее, чем застывать на месте. И Бэкхён дёргается в сторону. В тот же миг, правда, едва не падает от боли, которая с новой силой принимается истязать нервную систему. Но Чанёль приближается. Неся с собой куда больше угрозы, чем все монстры из ночных кошмаров. Так что омега, опираясь о стену ладонями, движется к ближайшей двери. Вряд ли за ней выйдет спрятаться. Однако Бэкхён не понимает это своим воспалённым сознанием. Чем дольше Чанёль не находится рядом, тем дольше он не делает больно. Логика – крайне простая. Единственная из доступных омеге прямо сейчас.

Он вваливается в комнату, оказавшуюся туалетом, и отшатывается от собственного отражения в зеркале. Бледный, с покрасневшими глазами и тёмными кругами под ними. За задравшимся рукавом – кожа почти фиолетовая. Бэкхён сейчас больше всего напоминает какого-то сошедшего с ума призрака. Только его мучения – всё ещё прижизненные.

Дверь даже не успевает закрыться полностью, когда альфа дёргает её на себя. Бэкхён пятится, но путается в ногах и падает на пол. Вскрикивает и тут же зажимает себе рот рукой. Чанёль не должен слышать. Почему-то показывать, насколько же было больно, кажется запрещённым. Словно так омега признает всю полноту унижения. Окажется окончательно растоптан.

Альфа опускается перед ним, и на этом моменте силы испаряются. Так же резко, как появились. Оставляют после себя только всхлипы и чувство собственной никчёмности. Бэкхён упирается ладонями в пол, ещё надеясь отползти назад, но понимает уже – не выйдет. Первое – Чанёль сильнее. Второе – они в маленьком замкнутом пространстве. Третье – альфу нельзя злить. Что угодно, но не злить. Как угодно, но не спровоцировать на новую жестокость.

Чанёль – в свежей одежде, спокойный и отдохнувший. Но он хмурится, когда тянет ладонь к омеге и убирает чёлку с его лица.

Страх сковывает каждую клеточку. Бэкхён ни дышать, ни двигаться, ни даже думать не может. Только дрожит, сжимая губы и опуская взгляд.

– Ты что, ночевал в школе? – голос кажется удивлённым, грустным и немного… сочувствующим. Словно Чанёль способен на сочувствие. Словно ему совестно.

Так много сил отвлекается на анализ каждой ноты чужого голоса, что на враньё ничего не остаётся. Бэкхён кивает, ощущая, как альфа пальцем ведёт по его щеке. Хочется отдёрнуться. Хочется ударить по чужой руке, хочется закричать, хочется заплакать сильнее.

Из всего списка Бэкхён способен выполнить только последнее.

– Почему? – Чанёль наклоняет голову, заглядывая омеге в глаза.

Голос у альфы – всё такой же, явно призванный успокоить, однако во взгляде читается что-то непонимающее, а потому – угрожающее.

Бэкхён не должен был ночевать в школе. Чанёлю это не нравится, и омега теперь чувствует необходимость извиняться. Однако спрашивали его не об извинениях. А о причинах. Она здесь одна, и за пару секунд омега не успеет придумать новую. Но Бэкхён никогда и никому не говорил о настоящей. Сказать Чанёлю – всё равно что раздеться перед ним догола. Раскрыться, хотя хочется запереться в ближайшей кабинке.

Омега молчит, царапая пол ногтями.

Чанёль тем временем встаёт на ноги. Срывает со стены пару бумажных полотенец, а одно из них подставляет под струю воды из крана. Бэкхён не понимает, зачем, и новая тревога снова селится под сердцем. Пусть даже воображение так и не придумывает ничего устрашающего с участием самых простых полотенец. Однако альфа садится перед ним на корточки, и он сам – устрашение похуже самых жестоких игр воображения. А стоит ему обхватить подбородок омеги пальцами, как так рефлекторно дёргается назад.

– Спокойно, – мягко произносит Чанёль и приподнимает полотенца в другой руке. – Я просто хочу немного тебе помочь.

Паника мешается с удивлением, и до истерики наверняка уже недалеко. Бэкхён замирает, трясясь всем телом, пока альфа ведёт по его щеке влажной бумагой. Аккуратно. Осторожно. Омега бы даже подумал, что нежно, однако такое слово к Чанёлю просто не может быть применимо.

– Так почему ты всё это время был здесь? – повторяет он, протирая Бэкхёну кончик носа.

Омега всё ещё не способен сгенерировать ложь. Из-за заботы, бьющей поддых, он в эти секунды не способен почти ни на что. Только пытаться продлить это хорошее время, когда Чанёль ещё не причиняет вреда.

Губы дрожат, когда Бэкхён выдыхает:

– Мой отец меня убил бы, – голос оказывается хрипящим и севшим.

Выговорить даже пять слов – тяжело. На нечто более подробное омеги не хватит. Он сжимается, подтягивая руки ближе к телу и опуская голову к груди. Но успевает заметить, как чужие брови сходятся у переносицы, выражая то ли огорчение, то ли злость.

Мгновение Бэкхён даже надеется на что-то вроде сочувствия. Это всё ведь из-за Чанёля. Чанёля, который сейчас молчит, вытирая с его лица последнюю полоску пыли. Даже забота кажется унижающей. Альфа опять ломает личные границы, опять делает с ним всё, что хочет, и омега глотает очередной всхлип.

По громкой связи вдруг звучит женский голос. В туалете слышно не очень хорошо, но достаточно, чтобы Чанёль вздохнул раздражённо. Его вызывают к директору. Опять.

– Твой учитель настучал? – спрашивает он, убирая из голоса все намёки на теплоту.

Бэкхён пожимает плечами. Понимает, что отрицание безопаснее незнания, и мотает головой.

– Когда я вернусь, ты будешь здесь, – раздражение просачивается и в голос, а потому приказ звучит угрожающе до мурашек по позвоночнику. – Ты понял меня?

Омега кивает, сжимая веки.

Чанёль на него зол, Чанёль ещё вчера обещал повторение, Чанёль приказывает ждать его в безлюдном месте с кучей запирающихся кабинок.

Бэкхён готов умереть от страха.

Альфа выходит из комнаты, и на грудь перестаёт давить. Омега дышит так, словно упал с трёхметровой высоты прямо на лопатки. Часто, поверхностно, ртом. Он не может остаться. Он не вынесет второго раза. И без того от запаха под кожей хочется биться головой об этот самый пол. А ещё – вымыться. Водой, мылом, кислотой, чем угодно, что поможет вытравить из себя воспоминания о чужом теле. Прикосновениях и стонах, от которых мутит. Больше всего тянет просто лечь на пол и рыдать, царапая грудь ногтями. Выцарапать то, что всё ещё бьётся там и отчего настолько невыносимо.

Но должно же быть нечто важнее Бэкхёна. Было прежде. Точно было. Наивное и глупое, да, вот только всё ещё дорогое. Близкое. Греющее обещаниями того, что всё не напрасно, что всё окупится, что Бэкхён чего-то стоит.

С таким голосом петь он не сможет, однако голос вернётся. Нужно только подождать. Дожить.

Омега поднимается на ноги, цепляясь за раковину. Смотрит в зеркало внимательней. Пытается найти какие-то фатальные изменения, но не видит. Ничего. Только пара прыщиков высыпали на виске, и Бэкхён упрямо не думает о том, что дело тут может быть в игре гормонов. Которые готовят его тело к новому этапу взросления. Тело ведь – всё то же, только повреждённое немного. Это внутри всё порушено. До сих пор рушится. Уничтожается пожаром из смятения и паники.

Бэкхён помнит, как легко Чанёль победил того парня за школой. С каким удовольствием придавливал его к земле. Омегу он может избить куда легче и куда серьёзнее. Что действительно пугает – не только избить. Бэкхён может сбежать сейчас, но если он потом попадётся альфе, то горло сорвёт от криков и мольб. Сейчас же Чанёль не слишком разъярён. Может пощадить.

О том, как он только что стирал грязь с его лица, Бэкхён предпочитает не думать. Слишком не вписывается забота в общий образ действий.

Омега открывает кран и подставляет ладони под горячую воду. Моет их, пытаясь понять, что ему делать.

Чанёль вернётся уже скоро. Не факт, что Бэкхён вообще успеет доползти до выхода. И если попытается, то будет много хуже. Остаться – разумно, логично, так он доберётся до конца дня относительно невредимым. В конце концов, терять Бэкхёну уже особо нечего. Какая теперь разница, одним кругом унижения больше или меньше?

От воды валит пар, а ладони краснеют, но Бэкхён их не убирает. Наоборот, он задирает свитер, подставляя под кран руки до самых локтей. Гематомы от этого не исчезают. Только жгут сильнее. Но можно представить, что Чанёля из тела они тоже выжгут, и омега увеличивает температуру. Хочется снять одежду и целиком окунуться в кипяток, однако раковина и для рук маловата. Зато у Бэкхёна появляется идея. Плохая и спасительная идея.

Бэкхён будет хорошим омегой. Правильным. Таким, над которым не станут издеваться слишком сильно или связывать за попытки сбежать. Он сам разденется. Он не будет отбиваться. Он снимет одежду, встанет у стены и выживет, что бы Чанёль ни делал. Тогда потом, когда-нибудь, омега сможет вырваться из своей чёртовой действительности. Достигнуть мечтаний. Стать счастливым.

Бэкхён ещё надеется на то, что когда-нибудь сможет чувствовать что-то, кроме отвращения и отчаяния.

Выбор сделан. Однако, чем больше времени проходит, тем меньше решимости остаётся. Страхи подтачивают её, заставляя омегу встать, опираясь о стену (так легче), в самом углу. Если дверь будет рядом, то он наверняка за неё выйдет. Здесь даже не он сам определяет, здесь все инстинкты пытаются уберечь от новой пытки. Но раз такая цена у будущих шансов – Бэкхён её заплатит. Пусть даже не понимает, за что с ним всё это происходит, почему именно он должен столько терпеть и способен ли вообще вытерпеть.

Он попытается. Это всё, что он может.

Вот только паника нарастает до тех пор, пока омега наконец не бросается к двери. Потому что – нет. Не сможет. Его от одних только мыслей бьёт дрожью почти истерической, и постепенно становится плевать, что там будет дальше. Только бы сейчас ничего не было. Бэкхён просто теряет способность планировать и предусматривать. Когда он пытается обхватить ручку двери трясущимися ладонями, ему не до будущего, ему хочется пережить сейчас.

Дверь открывается без его участия.

Есть мизерный шанс на то, что открыл её не Чанёль, а какой-то другой ученик. Бэкхён игнорирует запах – тот сейчас не только снаружи, но и внутри, а потому омега может ошибаться – и боится поднять взгляд.

– Молодец, – хмыкает Чанёль, нависая сверху, – и вправду не ушёл.

Ни похвалы, ни одобрения не слышно – что бы ни произошло у директора, альфа теперь зол. Он закрывает дверь, и Бэкхён чувствует, как оказывается в клетке. Как исчезает шанс на побег. А омега остаётся здесь. Пятится прочь от Чанёля, вытягивая руки перед собой в попытке оградиться. Но остаётся. И даже сквозь всю свою неадекватность понимает, что пятиться сможет только до стены.

Она ударяет в тело по-нечестному скоро.

Ситуация снова несправедливая настолько, что хочется зарыдать. Вот только омега в этот раз умнее. Он повторяет себе – сопротивление ничего не изменит в лучшую сторону. Так будет лишь больнее. Бэкхён боится боли, и снова лечь под альфу – немыслимо на грани истерики, но вот он, стоит в дверях. Так что омега хватается за края свитера. Тянет вверх. Однако хватает его только до рёбер. Оказывается, раздеваться под пристальным взглядом тоже страшно. Словно он лишает себя последней защиты. Обнажается перед тем, от кого хотел бы замуроваться. Омега сильнее сжимает ткань, убеждая себя – это неизбежно. И лучше он сам всё снимет, чем альфа порвёт ему последний свитер.

Тот тем временем хмурится. Смотрит на Бэкхёна, взглядом скользит по его животу, и становится ясно – омега что-то делает не так. Не как хочет Чанёль. Потому он выгибает бровь словно бы вопросительно. Бэкхёну здесь видится издевательство. И угроза злости. Он волнуется ещё сильнее, а свитер выпадает из дрожащих рук. Повисает на плечах, и омега не будет пытаться ещё раз его снять. В конце концов, раздеваться не так уж и нужно. Он ведь не в мелодраме, где любовники по полчаса выцеловывают каждый сантиметр тела. Нет, он в школьном туалете с грязным полом, он очень хочет плакать и вряд ли здесь вообще будут поцелуи.

Бэкхён цепляется пальцами за ремень, который застёгнут довольно криво, а оттого и расстёгивается легко. Звон пряжки в местной тишине звучит пугающе громко. Омега от него вздрагивает. И закусывает губу, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Желание сбежать или вообще навсегда исчезнуть режет душу невозможной надеждой. Бэкхён ведь не исчезнет. Бэкхён будет здесь. Столько, сколько Чанёль захочет.

Чем покорнее постарается быть омега, тем быстрее всё закончится. А потому он, на будущее, вдыхает воздух в лёгкие. Их словно стянули железным обручем. Сердце – тоже, оттого оно так гулко отдаёт в уши с каждым толчком пульса. Пульс напоминает о том, что Бэкхён всё ещё жив. Что всё по-настоящему. Что это тело принадлежит ему, даже если Чанёль одним своим «будешь здесь» заставляет расстёгивать брюки.

Альфа глядит на Бэкхёна прямо и выжидательно. Стыд заливает щёки, парализуя вместе со страхом, и в итоге омега просто разворачивается спиной. Спускает брюки до колен, затем, проглотив порцию всхлипов – трусы, и опирается о стену локтями. Утыкается в холодные плиты лбом. Ждёт.

Бэкхёну очень хочется перестать существовать здесь и сейчас. До отчаяния, до слёз, до рези где-то в мозгу. Но он только ждёт, потому что иначе Чанёль разъярился бы, и большей боли омега не выдержит. Он не уверен, что выдержал прошлую – собрать себя заново вряд ли сможет – однако другие варианты ещё страшнее.

Сбоку, над раковинами, висит заляпанное зеркало. В нём Бэкхён видит себя, худого и жалкого, жмущегося к стене. А ещё – как Чанёль подходит, расстёгивая пояс.

Бэкхён жмурится, чувствуя, как сжимается сердце. Проходит несколько секунд – и он уже готов сбегать. Плевать, что поймают и потом, наверное, изобьют, страх просто отменяет способность мыслить логически. Но Чанёль сжимает его бёдра, одним прикосновением пробуждая всё то неприятие, которое плещется под кожей. Давит на позвоночник, заставляя его сломаться под чуть более удобным углом. Выпячиваться под альфу – унизительно. Настолько, что слёзы текут по ярко-алым щекам.

Бэкхён сжимает зубами собственную ладонь, чтобы не закричать, когда очень захочется.

Чанёль губами прижимается к его шее, и омега, дёрнувшись, приникает к стене щекой. Пытается избежать прикосновений, в которых сквозит эта издевательская забота. Как будто альфе не всё равно, как будто не он вчера разбил его самым жестоким способом из всех возможных.

Когда омегу растягивают парой пальцев, крик кажется единственной возможной реакцией. Но он боится сорвать голос. Ещё больше – того, что кто-то сюда зайдёт. Поэтому только сжимает ладонь зубами, пытаясь отвлечься на эту боль, в сравнении – более чем терпимую. Чанёль не тратит много времени, пальцы он убирает уже через минуту. Бэкхёну даже становится легче на несколько долгих секунд. Но затем в него толкается член, распирая до слёз из уголков глаз, и Бэкхён всё же пытается вырваться. На чистых инстинктах рвётся вбок, бьётся, но чужие руки держат крепко, и итог – стена. Чанёль только начал, однако боль уже невозможно вытерпеть. Омега для него слишком узкий. Слишком сухой и неподготовленный. Альфа не может не чувствовать. Но, так или иначе, ему нравится то, что он чувствует. Потому что бёнову поясницу сжимает до гематом. Рывком насаживает омегу на себя, и боль выжигает всю способность к самоконтролю. Бэкхён скулит, до вмятин на коже кусая свою руку, ощущая, как нервы снова режет и рвёт.

Чанёль вбивает омегу в стену, ладонями залезая под свитер и прижимая к себе. Чтобы хоть немного уменьшить боль, Бэкхёну приходится прогнуться в спине. Выдохи на ухо сопровождают каждый толчок, медленный и беспощадно глубокий. Альфа утыкается носом в бёнову шею, ведёт по ней кончиком носа, а затем вдруг прикусывает. Бэкхён едва сдерживает вскрик. Не столько из-за зубов, сжимающих шею, сколько из-за нового страха. Метка. Чанёль может поставить на нём метку, от которой он потом никуда не денется. И Бэкхён бы шептал просьбы оставить хотя бы кожу нетронутой, если бы голосовые связки не сковывало спазмами. Вряд ли ситуация может стать ещё унизительней, но рука альфы спускается ниже. Обхватывает член, и лицо Бэкхёна, по ощущениям, скоро сгорит со стыда. Он не возбуждён. Совершенно. Несмотря на запах, повисший в воздухе, и силу, с которой его держат.

Омеге дико страшно. Особенно – когда Чанёль вдруг останавливается внутри него. Как будто удивлён, как будто ожидал, что Бэкхён тоже будет его хотеть. Но затем альфа толкается глубже, чем раньше, а спустя несколько движений переходит на невыносимо быстрый темп. Омега со скулежа срывается на крик. Сжимает свободную ладонь в кулак и царапает кожу ногтями. Всхлипы всё равно вырываются наружу, за несколько секунд скатываясь в рыдания. Бэкхёна трахают без тени осторожности, и это действительно невозможно вынести. Можно только надеяться, что в таком ритме Чанёль скоро достигнет желаемого. Если повезёт, то даже не успеет до этого порвать омегу.

Бэкхён задыхается от боли и всхлипов, которыми заполнена каждая секунда пытки. Даже переполнена, потому что пережить следующие минуты он просто не хочет. Если кислород в крови кончится, то он хотя бы перестанет чувствовать. Чанёль вряд ли ощутит разницу – тело под собой он держит крепко, настолько, что Бэкхён не падает, даже когда отказывают мышцы. Словно расслаиваются вместе с нервной системой. На сотни тоненьких слоёв, каждому из которых больно как от раскалённых игл.

Бэкхёну кажется, что он на грани отключки, когда его изнутри заполняет горячим и липким. Если бы не два дня голодовки, то спазмы желудка в эти секунды точно закончились бы тошнотой. Но так они уходят впустую, только заставляют согнуться, утыкаясь в плиты. Чанёль за спиной, судя по звукам, застёгивает ширинку. Он не даёт омеге полностью сползти на пол. Вместо этого сжимает свитер, заставляя Бэкхёна в нём едва ли не утонуть, и разворачивает к себе. Тот тут же жмурится сильнее. До разноцветных кругов перед глазами. Вот только слёзы просачиваются и сквозь закрытые веки. Когда на омегу натягивают брюки, всхлипы только усиливаются. Он плохо соображает, но чужое дыхание сейчас мешается с его собственным. Частое и раздражённое. Значит, что Чанёль нависает над ним вплотную.

– А теперь, – говорит медленно, почти угрожающе, – ты скажешь, какого чёрта начал раздеваться.

Кровь отливает от лица, и омега чувствует, как бледнеет. Страшно. Альфа опять злится, притом злится по его вине. Бэкхён всеми силами пытается не плакать и не дрожать так заметно, но получается не слишком хорошо. Чанёль встряхивает его, и свитер врезается в кожу. Прибивает спиной к стене, и между всхлипами вырывается сдавленный вскрик.

– Если ты не хотел, – звучит так, словно альфа еле сдерживается, чтобы не заорать, – а я не заставлял, то… Какого чёрта? Нахрена ты изображал тут какое-то желание?

Бэкхён скрещивает руки на груди и сжимается всем телом, пытаясь защититься от ярости, которая на него направлена. Однако его полубессознательный разум цепляет чужим «не заставлял». Ставя его в тупик. Ведь Чанёль заставлял. Вернее, точно заставил бы, если бы Бэкхён сам не разделся. Зачем ещё омега мог ему понадобится? Бэкхён не видит других вариантов. Ни единого. Он просто хочет оказаться наконец подальше, где боль не будет скручивать при каждом вдохе и слёзы на щеках высохнут. Он же сделал всё, что должен был. Он может уйти.

Чанёль набирает воздуха, чтобы сказать что-то ещё, но вдруг отвлекается. Спустя секунду становится ясно, что это у него телефон звенит гитарной мелодией. Адски неуместной в тяжёлой атмосфере.

Альфа матерится, приказывая подождать.

Бэкхён валится на пол, как только горячие руки отпускают. Чанёль отвечает на звонок – должно быть, родителей, или кого-то вроде, раз в следующую секунду говорит о том, что директор школы круглый идиот. Отворачивается, запуская руку в волосы.

Омега на четвереньках добирается до двери, и ему в кои-то веки везёт – Чанёль замечает его только у самого выхода, когда он уже поднимается на ноги. Альфа жестикулирует, явно запрещая сбегать, но ещё минута здесь закончится для Бэкхёна нервным срывом. Он и так на грани. Из-за новой порции насилия, и, что даже хуже – из-за чужого поведения, которое плохо вписывается в уже нарисованные схемы.

Бэкхён позволил сделать с собой всё, что от него требовали, и сейчас надеется никогда больше не попадаться Чанёлю на глаза. Чтобы не пришлось нарушать приказы. Он двигается по коридору, едва дыша от боли в теле, и заходит за первую же дверь.

Незнакомый учитель смотрит на него с возмущением.

Целый класс учеников пялится поражённо.

У Бэкхёна пересыхает во рту, однако за дверью Чанёль уже окликает его по имени. И омега шевелит мозгами, пытаясь придумать что-нибудь спасительное. В кабинете на доске висит огромная карта – похоже, здесь преподают географию.

– Вы перепутали кабинет? – раздражённо спрашивает учитель.

Бэкхёна хотят выгнать, а этого допустить никак нельзя.

– Или, может, вам плохо?

Судя по внешнему виду, наверное, да. А если взять то, что внутри, то слова «плохо» здесь было бы крайне мало. Однако в медпункт его отправлять тоже не надо.

– Я… – в голове паникующие мысли складываются во что-то откровенно бредовое, но у Бэкхёна нет времени думать. – Я ушёл с урока. К вам, потому что… Здесь география. А я люблю географию. Мне нужна география.

Бэкхёну нужно много сна и покоя, а ещё – чтобы голос перестал быть таким тихим, но здесь ему всё ещё нужно выкрутиться.

– Карты! – он пытается улыбаться, даже когда закашливается из-за неосторожного движения и вспышки боли. – Я ушёл с урока английского, и мне нужны карты. Англии. Для урока.

Учитель щурится, то ли подозрительно, то ли непонимающе. Бэкхён указывает на дверцу в середине кабинета:

– Я поищу их, да? – он шагает к дверце, изо всех своих сил пытаясь не хромать. Находиться на перекрестье пары десятков взглядов – ад, так что он заходит в подсобку, так и не дождавшись кивка. Здесь и вправду есть карты. Много. Бэкхён едва не сползает на пол в обнимку с рулоном, однако видит целых две новые двери. Получается, что в два разных коридора. Через левый он даже сможет уйти. Эта мысль высвобождает какой-то скрытый резерв в организме, и у Бэкхёна появляются силы добраться до нужного выхода. И дальше, по пустым коридорам, пытаясь не рассыпаться на кусочки от боли моральной и физической.

Отец должен был уехать утром. Если его машина не стоит во дворе, то омеге даже не придётся нигде прятаться. Он сможет просто добраться до квартиры и не выходить из неё до тех пор, пока каждое движение не прекратит резать на части.

Хотя нет, не так. Потому что будут репетиции. Репетиции, которые выплавляются в навязчивую идею. В школу Бэкхён не вернётся ни за что. Но будет генеральная репетиция на городской площадке, а ещё – прогон перед выступлением. И их хватит. Он выступит на них так, чтобы хватило. В противном случае терпеть было просто незачем.

Свежий ветер ударяет по лицу пощёчиной. Чувствительность у омеги сейчас болезненно обострена. Только поэтому он передвигается чертовски медленно. Даже мысли о том, что Чанёль может выйти во двор, не подгоняют достаточно сильно. Хотя тревога вцепляется в тело крючками и тянет, тянет, тянет, заставляя всхлипывать от бессилия. Не отпускает, даже когда забор остаётся позади. Бэкхён добирается до своего дома, когда это возможно – держась за заборы и стены. Впервые в жизни поднимается на свой второй этаж при помощи лифта. В нём зеркальные стены, так что целых четверо призрачных Бэкхёнов пялятся на него несколько секунд подряд. Они усталые, плачущие и слабые. Жалкие. Не из тех, которым сочувствуют, а из тех, кого пинают, чтоб добить и прекратить мучения. Отражения всхлипывают. Такими не хочется быть.

За порогом квартиры наконец можно лечь прямо на линолеум в попытках отдышаться.

Омега голоден, но при одной мысли о еде тянет блевать. Тело передёргивает и всхлип прорывается сквозь зубы. Бэкхён прекращает их сдерживать, надеясь, что после станет легче. Понимает, что ошибся, когда скоро начинает задыхаться от спазмов. Он закрывает лицо ладонями и пытается вытереть влагу. Вспоминает, как Чанёль вёл по коже пальцами, и чувствует смех, подступающий к горлу. У него истерика. Слишком много эмоций и напряжения. Спустя минуту он уже рыдает в голос из-за невозможности выбросить из себя всё, что альфа в нём оставил. А через час буря кончается – на смену приходит тихая, густая самоненависть. Страх и апатия. Бэкхёна ведь предупреждали о необходимости избегать. Раз не смог, то это только его проблемы. Отец скажет именно так, прежде чем сломает ему несколько костей. И Чанёль, наверное, думает в том же ключе. Когда прижимает его к себе и заставляет трястись от боли. Право сильных – подчинять, право слабых – пытаться выжить. Приспособиться. У омеги вряд ли получится привыкнуть к подобному обращению. Он и не хочет к такому привыкать. Он так жить не хочет.

Бэкхён не выйдет из дома так долго, как это будет возможно.

Проблемы – его, но он не в состоянии с ними справиться.