Borders

Отец выбил себе ту сумму, какую хотел, так что уедет уже завтра.

Для Бэкхёна каждый конкретный день, пережитый без шоковых потрясений, становится достижением. Этот – последний из максимально опасных. Когда в квартире не будет отца, должно стать легче. Даже несмотря на то, что он съел почти всю пищу в доме.

Главное – пережить сегодня.

Омега уходит в школу, однако её дверей так и не переступает. Вместо этого гуляет по городу несколько часов подряд. Прогулка успокаивает – прекрасные здания, парки и люди. Бэкхён представляет себя частью их мира. Благополучного, яркого, свободного. Где любой сам за себя решает. Где природа не отдаёт все права на тебя абсолютно случайному человеку.

Бэкхён плачет, сидя под огромным дубом и уткнувшись носом в коленки. Здесь тихо – самый угол парка, без тропинок и прохожих. Прохладно и солнечно. Собственная боль кажется неуместной среди деревьев и цветов. Всё ведь замечательно. Правильно, стройно, красиво. Кроме омеги, у которого по плечам и бёдрам тянутся дорожки синяков. Грудную клетку сдавливает от каждой лишней мысли. Что в таких мыслях происходит, он боится осознавать.

Откуда-то сзади вдруг начинает играть музыка. Омега спустя пару секунд размышлений вспоминает магазинчик через дорогу. Попсовый мотив прилипает к мозгу, и подпевать получается уже второму по счёту припеву. Пение отвлекает, пусть даже тихое и бессмысленное. Песенка – о любви, а значит – ни о чём. По крайней мере, для Бэкхёна. У волков нет любви, у них есть предназначение.

Бэкхён должен его избежать. Стать большим, чем очередной омегой. Продержаться. Сегодня, и завтра, и каждый чёртов день, пока ещё вынужден жить здесь. По-другому он жить просто не сможет. Не факт, что захочет.

Песня завершается, но тут же начинается новая. В том же незамысловатом стиле, однако внимание успешно переключает на себя. Бэкхёну хорошо – сидеть вот так, напевать себе под нос и смотреть, как облака ползут по небу. Скоро песни в радио сменяются весёлым разговором ведущих, и омега слушает о том, как какие-то айдолы успешно собрали концерт в Америке. Вместо заставки звучит время, и Бэкхён понимает, что оно кончается. Он гулял по улицам часа три, сидел здесь – ещё больше. Вокруг уже вечереет. Репетицию он не пропустит, концерт (пусть и не в Америке) вертится в голове навязчивой (полной надежд) идеей, да и учителя очень не хочется разочаровать. Омега краем свитера (нового, чёрного, а теперь ещё и единственного) вытирает глаза. Ткань колет кожу почти так же, как соль.

Бэкхён ненавидит себя за слабость.

Из всех методов сопротивления у него есть только побег. И это глупо, но прямо сейчас он не сбегает, а идёт в школу, которая из неприятного места с недавних пор превратилась в травмирующее. Если альфа там, то Бэкхёну конец. Чанёль предельно ясно дал понять, что сделает с омегой. До мурашек пробирающее «тебе понравится» до сих пор вертится в разуме. Отдаётся сумятицей в мыслях и дрожью в коленях. Бэкхён довольно приблизительно представляет себе, как именно альфа собирается с ним поступить. Но боится. Боится хуже, чем выступлений, чем отца, чем провалов в пении.

Хочется есть. Однако голод – это не страшно, скорее уж привычно. Да, неприятно, да, нежелательно, вот только без еды Бэкхён переживал далеко не один день. С постоянным ожиданием худшего приходится впервые.

К вечеру небо превращается в серое, стальное, давящее на душу вместе с фобиями. Бэкхён даже голову поднять боится, когда переступает порог школы. Но поднимает, потому что альфу он должен увидеть первым. Если Чанёль здесь, то омеге нужно преимущество во времени. Бегает тот наверняка быстрее Бэкхёна.

Он надеется, что проверять всё-таки не придётся.

Коридоры – пустые, уборщики уже даже лампы повыключали. Солнца ещё достаточно, чтобы освещать через окна, и всё же тени нагоняют страха. Бэкхён крадётся, прислушиваясь к каждому звуку. Чувствуя себя зверьком, которого загоняют в клетку. Или, может, лабораторной крысой, бегающей по тупиковому лабиринту. Выхода в жестоком эксперименте нет, но сам он об этом ещё не знает. Невовремя вспоминается рассказ учительницы – даже не про лабиринт, а про пустой железный ящик. Помещаешь внутрь подопытную, засекаешь время и пускаешь по металлу ток. Раз в несколько секунд. Стабильно и больно. Поначалу животное пытается выбраться, царапает стенки, верещит. Но учёные не прекращают разряды, и уже через несколько часов она сдаётся. Нервная система не выдерживает постоянного стресса – крыса просто ложится и подыхает. На биологии так мотивировали к спокойной жизни и правильному распорядку дня.

Чужой запах бьёт по Бэкхёну не хуже электричества. Он осторожно выглядывает из-за угла (до хора оставался всего один поворот) и видит альфу, который стоит, прислонившись к стене. Со скучающим видом печатает что-то в телефоне. На миг кажется, что омега успеет убраться отсюда. Пусть даже логика твердит – если он почуял Чанёля, то и тот должен был его заметить.

Бэкхён отдёргивается обратно за угол и вздрагивает, когда альфа зовёт его по имени. Несколько драгоценных секунд тратит на размышления – может, на репетицию всё же удастся как-то пробраться? Но затем на обоняние давит сильнее, плотнее, и все размышления выбиваются одним-единственным побуждением. Бежать.

Ноги путаются, и омега спотыкается первым же движением. Решимости это не убавляет, и он, запинаясь, бросается обратно по коридору. К выходу. Плевать на концерт, плевать на отца, главное – выбраться отсюда. Пусть даже потом придётся возвращаться в едва ли менее опасный дом.

Бэкхён несётся, чувствуя, как учащается дыхание и кровь быстрее течёт по венам. Вдохи-выдохи слишком шумные, чтобы можно было слышать окружающий мир, однако омега уверен – Чанёль его преследует. Уверенность парализует реакции, мешает нормально спланировать путь, и о неожиданный поворот Бэкхён тормозит руками. Ладони отзываются болью, но это ведь ничто по сравнению с альфой. Омега отталкивается от плит, впервые в жизни проклиная отсутствие людей вокруг. Ряд закрытых кабинетов, в которых не выйдет спрятаться.

В том, что получится сбежать, Бэкхён уже не уверен – слишком быстро нарастает давление запаха на лёгкие.

Чанёль ловит омегу у следующего поворота. Перехватывает под рёбрами, выбивая воздух из груди.

– Ты хоть понимаешь, как глупо выглядишь? – шипит он, пока Бэкхён царапает его руки.

Омеге совершенно неважно, как выглядеть. Важно сейчас только вырваться из тисков горячих рук. Какой-то чертовски наивный голос в голове убеждает, что не станет же Чанёль раздевать его прямо здесь, в школе, пусть даже почти пустой. Однако Бэкхён знает о том, как омег насиловали на улицах, в машинах, в подъездах. Люди, в основном, которые свято верят, что омегам наплевать, перед кем раздвигать ноги. Альфы понимают, что разница есть. Поэтому, когда чувствуют своё право, действуют ещё увереннее.

– Выпусти, – голос сам собой срывается на шёпот. Чанёль наклоняется, прислоняясь к бёновой щеке, и спрашивает:

– Что ты сказал? – низко и издевательски-медленно. За талию притягивая Бэкхёна к себе. От жара и силы чужого тела хочется спрятаться. Плакать – тоже, но омега пытается не унижаться настолько сильно.

– Выпусти меня, – повторяет он, ощущая, как повышается градус отчаяния. Но спустя секунду чувствует, как Чанёль ослабляет нажим ладоней. Омега выкручивается из его хватки, поворачиваясь, чтобы увидеть усмешку, и пятится спиной вперёд.

– Выпустил, – разводит руками альфа. – И что дальше ты будешь делать?

Бэкхён снова срывается с места. До выхода осталось совсем немного. Вот только до альфы за спиной – куда меньше. Когда омега рванул вперёд, Чанёль вздохнул – устало и зло. Вздох угрозой стоит в ушах следующие несколько секунд, в которые Бэкхён ещё свободен. Прежде чем чужая рука не упирается в стену прямо перед лицом. Омега едва не врезается в Чанёля, и, как только понимает это – отшатывается назад. Необходимость спрятаться болью бьётся в висках. Страх вытесняет всю способность мыслить. И, стоит омеге заметить дверь сбоку от себя – как он её толкает. Та неожиданно оказывается открыта. Бэкхён в тот же миг бросается в какую-то комнату, выдыхая, когда Чанёль скрывается из виду. Захлопывает дверь, видит щеколду на ней и верит, что сумел спрятаться.

Издёргавшийся разум не сразу понимает, что омега теперь в тупике.

Он не успевает задвинуть замок трясущимися руками. Дверь снова открывается – уже Чанёлем – и Бэкхён отходит назад. Оглядывается по сторонам, понимая, что оказался в какой-то подсобке. Один на один с альфой.

Он запирает их, и в комнате остаётся вдвое меньше света. Как и воздуха у Бэкхёна в лёгких. Минутой раньше всё было ещё нормально, потому что сейчас, когда альфа задвигает щеколду, подсобка превращается в газовую камеру. Дышать не получается, поднять взгляд – тоже, сбежать не выйдет. Так что тело, сантиметр за сантиметром, сковывает испуг.

– Долго ещё планировал убегать? – Чанёль спрашивает с насмешкой, с чувством собственного превосходства, в то время как Бэкхён пытается реанимировать хотя бы чувство собственного достоинства.

– Столько, сколько понадобится, – получается не очень, тихо и полузадушено.

– Для чего же? – альфа подходит ближе, и с каждым его шагом каморка становится всё теснее.

– Для того, чтобы ты от меня отстал, – Бэкхён пятится, но тут же натыкается на стену и вжимается в неё лопатками. Чужой запах, густой и тяжёлый, заполняет воздух. Что бы от него ни должен был чувствовать омега, здесь и сейчас он чувствует страх. Плотный и парализующий.

– Отпустил? – в чужом голосе слышится усмешка, а расстояние до него сокращается критически. – Что, ударишь меня, если подойду?

Он уже подошёл – слова звучат над самым ухом. Бэкхён собирает в кулак ошмётки смелости, чтобы поднять голову, чтобы смотреть в глаза, однако хватает его только до подбородка. Врезать по нему – мечта из разряда несбыточных. Смертельно опасных. Как и весь Чанёль, стоящий напротив и одним этим вжимающий в стену.

– Так что ты мне сделаешь? – он вдруг обхватывает его шею ладонью. Несильно, но с настолько отчётливой угрозой, что все мысли сбиваются в один испуганный комок. – Почему это вдруг я должен дать тебе сбежать?

– Пожалуйста?.. – мольба срывается с языка быстрее, чем Бэкхён успевает подумать (думать сейчас в принципе тяжело).

Чанёль молчит пару секунд, а затем сжимает ладонь сильнее. Омега цепляется за неё, пытаясь разжать, вот только руки слишком дрожат для связных действий. Это ещё не удушение, это просто демонстрация силы. Власти. Откровенно унижающая. Из-за неё сердце испугано стучит в рёбра и краска приливает к щекам.

– Думаю, ты можешь просить лучше, – чужой смешок режет слух и нервы.

Бэкхён бы поспорил, если бы не хотел выбраться отсюда настолько сильно.

– Отпусти меня, – в голове сейчас бьётся только это (ну, и ещё шаблонное «пожалуйста»). – Чанёль, я…

Слова прерываются судорожным выдохом, потому что альфа наклоняется к нему и спрашивает, почти касаясь его губ своими:

– Что «ты», Бэкхён?

– Я ведь ничего тебе не сделал, – омега подаётся назад, но затылок ударяется о стену, а ладонь тут же жмёт на шею с чуть большей силой. – Никогда. Ничего. Пожалуйста.

Бэкхён действительно ничего не сделал для того, чтобы оказаться здесь. И от этого ещё обиднее. Несправедливость жжёт изнутри вместе со всхлипами, которые поднимаются к горлу. Просто так ведь не гонятся через полшколы. Не запирают в каморке. Не прижимают к стене. Уж точно не после того, как угрожали и рвали одежду.

– А знаешь, что я хочу с тобой сделать?

Омега совершенно не хочет этого знать, но догадывается, и тело потому бьёт мелкой дрожью.

– Не надо, – Бэкхён жмурится, чтобы не видеть, как Чанёль на него смотрит. Насмешка, жестокость, голод. Полное осознание власти, и что хуже – готовность ей воспользоваться. – Пожалуйста, я… Я сделаю всё, что ты хочешь, только…

– Ты и так сделаешь всё, что я хочу.

Бэкхён мотает головой. И всеми силами пытается удержать самообладание при себе. Оно вряд ли ему поможет, но хотя бы не даст сорваться в панику и превратиться в дрожащее желе.

– Сейчас, к примеру, ты откроешь глаза и перестанешь трястись, – злость в чужом тоне только делает дрожь сильнее. Омега и без того дышит через раз, а когда поднимает веки – вовсе перестаёт. Напарывается на чужой взгляд. В котором уже даже насмешки нет, только нечто звериное, до слабости в ногах и мурашек по позвоночнику.

– Не надо, – он повторяет, и плевать, насколько жалко звучит. Ему нужно уйти. Жизненно важно. Потому что всё внутри заходится в старательно подавляемой истерике. – Выпусти меня. Чанёль, пожалуйста...

– Нет, – хриплый голос вливается в уши, а свитер с силой сжимает чужая рука. Оттягивает, крутит, и через несколько секунд забирается под него. От горячей ладони на своём животе Бэкхён дёргается всем телом, но та не исчезает, а двигается выше, к груди и ключицам.

К чему бы его ни готовила природа, сам он к этому не готов. Совсем. Бэкхён мало что знает, вряд ли может судить, просто… Если ему настолько страшно, то что-то точно идёт не так. Не должно ведь так сильно хотеться плакать.

Чанёль убирает ладонь с его шеи, и в первую секунду после даже получается сделать полноценный вдох. Но затем он кладёт обе руки омеге на поясницу и вжимается в него бёдрами. Близко до разрядов по коже.

– Делай всё, что я тебе говорю, – он хватает Бэкхёна за подбородок двумя пальцами и заставляет смотреть себе в глаза. – Не бойся. Тебе же так будет лучше.

Омеге будет лучше, только если сделает что-то и из того, что теснится в голове. Хотя бы попытается. Добраться до двери – это ведь всего пара секунд, столько же нужно потратить на щеколду, и всё, он свободен, можно больше не глядеть в эти непроницаемо-чёрные глаза.

– Ты понял меня, Бэкхён? – альфа говорит медленно и отчётливо, как с больным или глупым.

Омега не может пошевелиться.

– Предположим, что да, – Чанёль отпускает его подбородок, и омега тут же отводит взгляд в сторону. На дверь. Альфа тем временем сжимает его бока, грубо и сильно, после такого точно останутся синяки. Скользит по коже своими обжигающими ладонями, пока Бэкхён сжимает руки в кулаки и давит всхлип в глотке.

Ему не будет хорошо. А если попытается сбежать, то будет ещё хуже. Но если останется здесь, если просто позволит всё, то потом сам же захочет сдохнуть.

Бэкхён рвётся в сторону, и – эффект неожиданности – у него получается. Тут же едва не падает, запнувшись о какое-то ведро, однако сзади Чанёль, и это подстёгивает лучше любой другой мотивации. Да Бэкхён бы сейчас через лаву прыгал, если бы потребовалось.

Если бы чужие ладони не хватали за плечи уже спустя секунду.

Омега умудряется сбросить их с себя и добирается до двери. Пальцы трясутся, ухватиться за щеколду не выходит, а страх за два мгновения перерастает в панику. На плечи снова опускается тяжесть, и на этот раз от неё никуда не деться. Бэкхёна разворачивают и впечатывают в дверь спиной.

Он не жалеет. Даже тогда, когда его встряхивают грубо, а свитер растягивается под сильными руками. Чанёль за одежду тянет к себе, и вся его медлительность испаряется в злости.

– Собираешься уйти? – он хватает омегу за волосы и усмехается. – Проси лучше.

Ничем не прикрытое издевательство, но Бэкхён сейчас цепляется за что угодно.

– П-пожалуйста….

Волосы оттягивают до боли.

– Не словами, – альфа усмехается шире. – Хотя, в общем-то, можешь попробовать ртом.

Бэкхён в самом прямом смысле чувствует, как у него отнимается язык. И на рефлексах плотнее сжимает губы. Чанёль это замечает. Смеётся. Негромко, коротко, но смеётся.

– Так я и думал, – он отпускает волосы омеги и руками спускается к ремню на брюках.

Бэкхён сталкивался с насилием, спасибо отцу – он в нём жил, однако сейчас лёгкие наполняет совсем другой страх. Незнакомый и во много раз худший. Да, отец обзывал и бил, и всё же он хотя бы оставлял за ним возможность отвечать. Пусть за каждое слово приходилось расплачиваться новым синяком. Сейчас же Бэкхёна просто лишают голоса. Лишают выбора. Опускают на уровень вещи, которую можно пнуть, если не работает, с которой можно сделать что пожелаешь – и это будет нормальным.

– Не сопротивляйся, – Чанёль советует почти по-доброму, и новая волна паники катится по телу. Бэкхён ударяет в его грудь, и в плечи, и в руки, и хотя это даже не тянет на что-то весомое, не может остановиться. Не делать совсем ничего просто невозможно.

Альфа перехватывает его запястья и впечатывает в стену по бокам от головы.

– Прошу, пожалуйста, отпусти, я… – вряд ли слова помогут, но говорить их – значит хоть как-то пытаться. Чанёль тем временем сильнее сжимает запястья, выкручивая кожу до едва подавленного вскрика. – Мне больно!

– Если не заткнёшься, будет больнее, – это даже не угроза, это предупреждение.

– Нет, – Бэкхён шепчет, потому что испуг сковал уже и голосовые связки. – Пожалуйста, прошу, не делай со мной...

Омега осекается, потому что Чанёль вдруг перестаёт на него смотреть. Вместо этого он оглядывается по сторонам.

Каморка – всего лишь тесная комната с тусклой лампочкой под потолком. Плюс куча шкафчиков, плюс заваленный стол, швабры по углам и тряпки на крючках. Бэкхён правда не понимает, что Чанёль пытается здесь найти. До тех пор, пока одно из запястий вдруг не освобождается, а альфа не срывает со стены куски грязной ткани.

Бэкхён ещё не до конца осознаёт, но уже пытается вырваться. Чанёль тем временем перехватывает его за шею и тащит к столу. Паника бьётся в груди, льётся по венам, а слёзы у глаз достигают критического количества. Омега цепляется за чужую руку, падая на пол. Его тут же поднимают за ворот свитера – тот врезается в шею – а слух оглушает неожиданно громким шумом.

Это Чанёль скидывает со стола лишние вещи, Бэкхён не видит, но понимает. Он слишком хорошо всё понимает. И не может ничего, кроме как хвататься за свитер в попытках задышать. Альфа дёргает вверх – очередной вдох оборачивается кашлем – и кидает на стол, лицом в пыль. Она забивается в нос, а руки тем временем словно тисками сжимают. Бэкхён пытается вернуть их себе, дёргаясь паникующе-судорожно.

– Тише, – Чанёль вдруг гладит его по лопаткам, отчего по коже бегут мурашки. А в следующее мгновение упирается локтём, не давая подняться, и начинает привязывать одну из рук к трубе на стене. – Прекращай делать вид, что тебе не нравится.

Звучит настолько абсурдно, что Бэкхён теряется ещё сильнее.

– Я не… – волосы на затылке собирают в кулак, сжимают, и над ухом раздаётся куда более угрожающее «прекращай».

Слова слепляются в тихий и невнятный всхлип.

Омега чувствует, как второе запястье стягивает тканью, и ненавидит себя. За беспомощность, за глупость, за то, что вместо борьбы до самого конца он дрожит на этом столе. Грязном и холодном. Альфа тем временем заканчивает вязать узел нечеловечески горячими руками. Что хуже всего – Бэкхёну ведь вовсе не неприятны эти руки. От них тепло разливается по коже и разряды бегут по нервам. Но Бэкхёну страшно. А Чанёль похлопывает его по щеке ладонью, словно хваля за то, что всё ещё не начал умолять. Задирает свитер на спине и пальцами обводит тазовые кости.

– Не дёргайся, – говорит он за секунду до того, как Бэкхён пытается вырвать руки из пут. Они царапают кожу, грозясь содрать пару слоёв. Но Бэкхён бы содрал и все семь, если бы это помогло сбежать. Лишь бы его не вжимали в этот чёртов стол в самой унизительной позе из всех возможных.

Омега не видит, что делает Чанёль, и оттого вдвое острее всё чувствует. Слёзы в уголках век. Что-то квадратное, упирающееся в бок. Чужие руки, которые снова принимаются за ремень и расстёгивают его до нечестного быстро.

Не остаётся никакого времени подготовиться, или абстрагироваться, или попытаться остановить.

Альфа стягивает с него брюки вместе с бельём, ведёт по позвоночнику и ниже, сжимает, мнёт, раздвигает, а Бэкхён тем временем упирается лбом в металлическую поверхность. Страх мешается со стеснением, заставляя всхлипывать, краснеть и кусать губы. Омегу никто не трогал. Никогда. От чужих ладоней на своей коже ему одновременно жарко, страшно и жутко стыдно. Неприятно и хочется сбежать. Но Чанёль держит слишком крепко.

Он без предупреждения проталкивает в него два пальца, и закричать мешает только пыль. Она набивается в горло, заставляя кашлять, а слёзы обжигают щёки. Альфа тем временем раздвигает пальцы, растягивая его сильнее, и закричать хочется ещё больше. Очень тонко, позорно и жалко, потому что боль оказывается хуже, чем всё, к чему Бэкхён готовился. Но кричать нельзя – кто-то может прийти, и тогда всё происходящее придётся объяснять. Страх того, что о природе Бэкхёна узнают, даже сильнее, чем страх перед Чанёлем. Вот только боль вперемешку с унижением едва не побуждает на новое «пожалуйста», «не надо» или «выпусти».

Чанёль не выпустит. Это пора принять, как бы ни протестовало и ни дрожало меж рёбер. В конце концов, можно просто представить, что всё происходит не с ним. Не на его позвоночник давят, прогибая. Не ему шепчут о том, какой же он узкий. Кого-то совсем другого сейчас растаптывают. Не Бэкхёна. Потому что Бэкхён такого не перенесёт.

Убеждать себя получается до тех пор, пока в бедро не упирается что-то куда более твёрдое, чем пальцы. А затем ужас накатывает снова. Тело трясётся сильнее и всхлипы сдавливают горло. Бэкхён даже опять просит – очень тихо, путано, по слогам. Шепчет в покрытый разводами стол, жмурясь и натягивая ткань на запястьях. Чанёль не замечает. Или, может, игнорирует. Бэкхён не знает, он сейчас просто не в состоянии думать. Паника сковывает даже мысли.

Альфа ведёт ладонями по спине, задирая свитер до самой шеи. Холодно. Пока разум трясётся от страха, тело продолжает ощущать. Бэкхён очень хочет потерять сознание, но он чувствует, как сжимают его бёдра и гладят кожу.

Чужая ладонь вдруг накрывает губы, заставляя замычать протестующе. А в следующую секунду – громче, срывая горло, потому что по ощущениям альфа его сейчас просто порвёт. Всё тело дёргается, а желание сбежать становится невыносимым.

Чанёль толкается в него, и это больнее, чем Бэкхён может выдержать. Он бьётся, пытаясь выбраться из-под альфы, но тот наваливается сверху и вжимает в стол. Затылок опаляет тяжёлым выдохом, в котором слишком отчётливо слышится удовольствие.

Эти секунды – только начало. Бэкхёна ещё хватает на то, чтобы это понять, и в груди тут же сжимает отчаянием. У него есть мечта. Есть цель. Ради них он столько лет терпит свою жизнь, и ради них должен справиться сейчас, но альфа начинает двигаться, и все мысли рвутся на ошмётки. В нервы будто втыкают иглы, острые, обжигающие. Словно этого мало, скоро они ломаются, и по венам вместо крови течёт стеклянная крошка. Чанёль приподнимает его за бёдра, а у Бэкхёна нервы выкручивает. Он ощущает альфу внутри себя, и ему больно до хрипов в чужую руку. Мучительно до невозможности дышать. Он тянет путы на запястьях, дёргаясь, когда Чанёль вдруг губами прижимается к его плечу.

– Расслабься, – льётся в разум на грани рычания.

Если бы Бэкхён расслабился, то, наверное, и вправду стало бы хоть немного легче. Не настолько сильно его бы рвало изнутри и резало. Но он не может. Альфа выходит из него, давая боли ослабнуть, но спустя миг вбивается ещё глубже. И Бэкхён действительно не может. Только хочет, чтобы всё остановилось. Он уже не помнит, почему, зачем, что вообще было с ним за пределами комнаты, просто здесь и сейчас ему слишком невыносимо. Альфа тем временем двигается, пригвождая его к столу, снова и снова, не давая больше передышек. Стол стучит о стену с металлическим звоном, и звон этот молотом бьёт по сознанию. Сверлит его вместе с тяжёлым дыханием над затылком. И с каждым толчком омега всё больше ощущает себя кем-то сродни этому самому столу. Предметом. Которому слишком больно для предмета, который рыдает в чужую руку, но сути это не меняет. Может, отец был и прав, когда говорил, что унижаться – вот и всё, на что он годен.

Судя по выдохам над ухом, в этом он действительно неплох.

Бэкхён почему-то пытается дышать, хотя места в груди давно не осталось. Там только обида, всхлипы и боль, разрывающая каждую клеточку тела. Рвущая морально. Рвущая физически, потому что Чанёль ускоряется, и каждый раз, когда он внутри, отзывается криком из самого горла. Крик, правда, разбивается о его ладонь, оборачиваясь очередным мычанием.

– Не скули, – бросает он напряжённо и, словно в подтверждение своих слов, толкается особенно глубоко. Бэкхён царапает стену ногтями. Он хотел бы, чтобы ему было всё равно, но ощущение реальности не отпускает. Омега чувствует всё. До самых полутонов. И от этих чувств хочется сдохнуть на месте. Но он послушно сдерживает хрипы – инстинкт самосохранения ещё жив, пытается отделаться как можно меньшими потерями. Чанёль же не сдерживается совсем, и перед глазами скоро начинают плясать чёрные точки.

Пожалуйста, пусть они заволокут всё зрение, разум, чувства, пусть Бэкхён никогда ничего не вспомнит.

Он понимает, что надежды – насквозь лживые, потому что каждая секунда происходящего навсегда выжигается внутри. Даже не в памяти, а глубже, где-то в подсознании, оставаясь там стыдом и страхом.

С Бэкхёном никогда не должно было такого случиться.

Чанёль упирается в его позвоночник ладонью, и звуки шлепков становятся громче. Мешаются со стуком стола. Слух тоже хочется выключить. Хоть и не так сильно, как нервную систему, которая с каждым чужим движением готова разлететься на осколки. Возможно, уже разлетелась, потому что режет и колет адски явственно.

Бэкхён пытается не скулить, и иногда у него даже получается. Крики копятся в глотке всхлипами, но ведь плакать ему не запрещали. Когда его в очередной раз растягивают до предела, сдерживать слёзы в принципе невозможно. Легче от них не становится, и на это уже совершенно плевать. Вряд ли Бэкхёну хоть когда-нибудь станет легче. Со слишком сильной болью из него выбивают всю способность сопротивляться.

Зачем вообще он так упорно пытался стать сильнее, чем способен? Если итог – каморка вокруг и жар внутри. Твёрдый, распирающий, режущий. Безжалостно долго. Бэкхён не знает, сколько, но нервы внутри стираются и горят. А когда Чанёль начинает вбиваться в него особенно быстро, краем сознания понимает, что, кажется, скоро. Всё это закончится. И после будет что-то другое, каким бы немыслимым будущее сейчас ни казалось. Даже если единственное желание – чтобы не было ничего. Вернее, единственное уцелевшее, ведь когда-то у Бэкхёна были и другие. Тогда, когда он ещё не был средством для получения чужих стонов. Низких и протяжных, от которых желудок сжимает холодной рукой. Их серию прерывает один, долгий и хриплый, а затем альфа останавливается. Дышит неестественно-шумно в окружающей тишине. Молчит. Бэкхён чувствует, как по ноге стекает что-то горячее, и он не уверен, что это не кровь.

Чанёль отнимает руку от его лица, и Бэкхён рефлекторно вдыхает побольше воздуха. Давится им, и тут же – давится всхлипом. Когда плач ничто не сдерживает, он оказываются пугающе громким, и омега бы вспомнил о гордости, попытался бы задавить, но разницы больше не ощущается.

Альфа гладит его по спине непонятно зачем. То ли извиняясь, то ли, напротив, наслаждаясь видом распятого под ним омеги. Бэкхён весь сжимается, чувствуя, как чужие ладони обхватывают запястья. Чанёль развязывает его руки, и те валятся на стол. Шевелиться нет ни сил, ни воли. Омега замечает, что на запястьях, под тканью, кожа стёрлась до крови. Он пытался вырваться, видно по ранам, но принять случившееся от этого проще не становится. Чанёль говорит ему что-то, чего Бэкхён пытается не слышать. Однако тон, низкий, ласковый, пробирает до ужаса. А тихое «до завтра» навсегда замуровывает его в подсознании. Кажется, завтра альфа хочет встретиться с ним ещё раз. И значит, всё повторится. Снова. С болью и унижением. Тело цепенеет от холода – только благодаря этому Бэкхён понимает, что остался один. Догадку подтверждает хлопок двери, раздающийся через пару секунд.

Омега сползает на пол, тихо вскрикивая от боли. Голос охрип, а чувства словно поблекли. Он даже натягивает на себя одежду, привычно, на автомате. Только вляпавшись в сперму на собственном бедре, вздрагивает и с остервенением вытирает руки о плиты пола.

Слёзы на щеках в эти секунды ощущаются острее.

Шок от произошедшего притупляет эмоции. Только благодаря этому Бэкхён ещё в состоянии дышать. Но под оглушением прячется не пустота, а омерзение к самому себе, отвращение, которое грозит заполнить до краёв. Бэкхёну плохо, и окончательно доламывает мысль о доме. Он не может туда вернуться. Отец ещё не уехал, и если он учует на сыне чужой запах, то просто забьёт Бэкхёна до смерти. Омега не доживёт до конца дня. Он не особо и хочет, но всё же умереть в результате избиения – далеко не лучшая смерть. Пробитый череп, или рёбра, проколовшие внутренности, или лопнувшие в мозгу капилляры… Картины вдруг очень отчётливо встают перед глазами, и Бэкхён, гремя какими-то вёдрами, забивается под стол. В самый угол. Сидеть на полу оказывается больно, так что он ложится на бок и подкладывает под голову руки. На них уже наливаются тёмно-фиолетовые синяки, смотреть на которые оказывается выше всяких сил. Так что омега опускает веки. Они дрожат, как только на глаза наваливается темнота, а страх того, что Чанёль может вернуться, пилит нервы.

Бэкхён подтягивает ноги к груди и пытается не шевелиться, чтобы не было больно лишний раз.

Бэкхён хочет, чтобы его самого никогда не было.