Borders

Бэкхён почти час стоит под душем, но фантомы чужих рук на своём теле никуда не деваются. Пьёт много воды – во-первых, потому что рот тоже хочется как-то вымыть, во-вторых – потому что вода притупляет чувство голода (а еды в доме, как ни крути, недостаточно). Отец вернётся минимум через неделю, так что экономить лучше заранее. И как-то решить проблему под именем Пак Чанёль. Большую, опасную, давящую на все органы чувств проблему.

Единственное, что приходит в голову – попросить. Деться из школы никуда не получится, говорить, что Бэкхён на что-то не согласен – бесполезно, альфа не слишком интересуется его согласиями. Так что просьба кажется лучшим вариантом. Набраться смелости, подойти и выпалить что-то вроде «отстань от меня, пожалуйста». Над формулировкой ещё нужно поработать, но план действий ясен. Быть может, Чанёль над Бэкхёном сжалится. Переключится на кого-нибудь другого.

Раз в несколько минут омегу стабильно прошивает воспоминанием о поцелуях. Безо всякой причины, заставляя ронять кружки и попадать мимо клавиш. Название нужной песни омега вбивает в поисковик примерно с пятой попытки. Интернет ещё не успевает загрузить страницу, когда Бэкхён бьёт по простыни кулаком. Тело заново пробирает прикосновениями, и хотя бы сейчас, хотя бы ударом по простыни, омега может ответить.

То, как Чанёль ломал все его барьеры – неприятно, пугающе, больно. Такого никогда больше не должно повториться. Разум сковывает какая-то болезненная уверенность в том, что иначе сам Бэкхён может сломаться.

А сейчас не способен петь из-за сбитого дыхания.

Чанёль бьёт по нему на чёрт знает каком расстоянии.

Бэкхён упрямо не считает это связью.

Он плохо спит. Долго ворочается (темнота пугает), и даже жар одеяла напоминает чужие руки. Его омега в итоге сбрасывает – так холоднее, но спокойнее. Было бы, если бы не картинки под закрытыми веками и запах, который никак не выветрится из лёгких.

Утром Бэкхён не помнит, что ему снилось. В голове – только что-то путаное, тёмное и горячее. Солёные дорожки на щеках подсказывают, что ему было плохо. Плакать хочется даже после пробуждения. Но вместо того, чтобы разводить сопли, омега пытается собраться. До школы ещё почти час, и поэтому он снова включает ноутбук, а в нём – плеер. Скорый концерт – простой и незначительный – становится главной целью в жизни. Не столько из-за призрачных надежд на то, что Бэкхёна заметят, сколько из-за того, что подготовкой к нему можно отвлечься. Не думать о том, как именно Чанёль заставлял его ощущать себя настолько беззащитным. Вместо этого – раз за разом прогонять мелодию, пропевать текст, чувствуя, как напрягаются голосовые связки. Эмоции выходят вместе со звуками, помогая расслабиться. За успокоение омега песни особенно любит.

Он ведь хорошо поёт. Действительно хорошо. Если бы его сейчас слышал учитель, то аплодировал бы с улыбкой на своём морщинистом лице. Однако услышит он не бёнов голос, когда тот взлетает от средних нот до верхних без единой задержки. Нет, он услышит напряжение, едва ли не скрежет.

Бэкхён ненавидит себя за чёртов страх. Как и за то, что бессовестно пропускает начало уроков. Ему ещё достанется – педагоги запросто могут доложить отцу о пропусках. Но тот ведь не вернётся раньше времени ради того, чтобы усадить его за парту. Омега потом наврёт, что плохо себя чувствовал, отравился, едва ли не умирал. А пока – придёт в школу поздно, только ради репетиции. И уйдёт с неё тоже поздно. Проведёт вне кабинета самый минимум времени. Чанёль просто не успеет его заметить.

Когда отец приедет, придётся выкручиваться как-то иначе. Пусть даже Бэкхён понятия не имеет, как. Вот только пока он в десятый, не меньше, раз подряд льёт в воздух слова про «лучшую школу в мире», о будущем можно не думать. Куда важнее – голос, который не должно ничего сковывать.

Петь одну и ту же песню постепенно надоедает, так что омега включает сборник чуть более старых и куда более любимых.

Бэкхён растворяет все свои страхи в звуках.

На людях – сложнее, однако партию он вытягивает. С закрытыми глазами и скрещенными руками.

– Ещё раз, – приказывает учитель.

Снова, и снова, и снова.

Бэкхён честно старается казаться открытым и радостным. Заставляет себя смотреть на публику из нескольких человек, жестикулирует в такт песне, с третьего раза даже улыбку лепит на лицо. Чувствуя себя при этом цирковой обезьянкой, но учитель прав. Выступления не только слушают, их ещё и смотрят.

– Не жмись к углу, за кулисы ты там всё равно не спрячешься, – советует Чондэ перед четвёртым прогоном. Бэкхён и сам понимает, просто ноги (тоже сами) шагают всё дальше и дальше от людей. Даже когда омега сдерживает свои стремления к одиноким углам.

Всем, кроме учителя (и, пожалуй, Чондэ), он давно уже неинтересен. Если в первый раз его слушали, даже хлопали после (Бэкхён тогда по-настоящему улыбался), то сейчас – разговаривают и шутят о чём-то. Омеге кажется, что о нём.

Внимание рассеивается, а голос срывается на самых простых нотах.

– Ещё раз, – учитель неумолим. – Тот, кто не заткнётся, может идти за дверь.

Тишина в классе оказывается настолько серьёзной, что от неё становится только хуже.

– Давай я тебе покажу, как ты выглядишь, – на секунду кажется, что Чондэ собирается Бэкхёна передразнить, однако он лишь достаёт телефон. – Сам потом увидишь, что ты делаешь не так.

Его ещё и будут снимать. Омега жмурится, а музыка – несложная, гитара с синтезатором – играет из проигрывателя. Учитель прямо сейчас решает, давать ему роль на концерте или оставлять в тени. И Бэкхён не ради тени так старается. Так что открывает глаза за секунду до первой строки. Берёт ноты, одну за другой, чувствуя, с каким трудом звуки проталкиваются сквозь горло.

Неожиданно, но положение спасает именно камера. Омега вдруг понимает, что, раз его снимают, то смотреть он может только на неё. Чёрный телефон воспринимается куда проще, чем недовольные зрители. Особенно когда за ним видно Чондэ с улыбкой, от которой так и веет поддержкой. Бэкхён вспоминает о жестах и, пусть даже неуклюже, машет руками на словах про «неизведанные просторы знаний». Растягивает губы – и даже не полностью фальшиво, потому что напряжение отпускает горло. Голос крепнет, позволяя петь.

Бэкхён справляется. Под конец даже чувствует что-то вроде гордости. До тех пор, пока Чондэ не отводит его в сторону:

– А теперь смотри, – звук он выключает, и омега за это благодарен (к тому, как он звучит на записи, привыкнуть до сих пор не выходит). Однако тут и без пения хочется закрыть лицо руками. Или, может, побиться головой о стену. Потому что Бэкхён кажется какой-то бледной марионеткой. Смешной и дёрганой. Всё то, что минутой назад казалось хорошим решением, сейчас выглядит совершенно вымученными телодвижениями.

– Постарайся быть естественней, – Чондэ пытается ему помочь. – Тут нет ничего сложного, просто… Получай удовольствие от того, как поёшь. Поймай это расслабленное состояние.

Бэкхён кивает, благодаря и обещая попытаться.

Из-за того, сколько попыток уже ушли в никуда, становится обидно. Омега опять злится на самого себя. Но учитель кажется более-менее довольным.

Хор строят в две линии, и запомнить своё место (в самом центре) оказывается куда проще, чем его оправдать.

Прежде чем выйти из кабинета, Бэкхён замирает на несколько секунд. Однако в воздухе нет никакой тяжести, а значит, и альфы за дверью нет. Не встретиться с ним хотя бы сегодня – это огромная удача. Когда омега без проблем добирается до дома, он уже весь день готов признать удачным.

Ключ, который он суёт в замочную скважину, натыкается там на что-то и соваться не желает. Всё хорошее настроение тут же смывает осознанием – в замке торчит другой ключ. С той стороны. Вариант здесь только один. Отец вернулся. А раз вернулся раньше положенного, значит, наверняка недоволен. Ему отказались платить, или дело раскрыли без его услуг, или он не справился с работой. Любой вариант не сулит ничего обнадёживающего.

Хорошо, что запах альфы успел отстать от одежды (и от кожи почти что тоже). Бэкхён вдыхает побольше воздуха, набираясь смелости.

Дома его встречает раздражённый голос, доносящийся из зала. Спрашивающий (хотя, скорее, обвиняющий) – «почему так поздно» и «где шатался».

Омега не теряет времени на то, чтобы разуться. Чем дольше, тем сильнее отец будет злиться. Поэтому Бэкхён уже через пару секунд суёт голову в дверной проём:

– У меня репетиции, – кланяется, сгибаясь в поясе, в качестве приветствия. – Я скоро выступаю на городском концерте. С целым соло.

Какая-то идиотская часть души надеется, что отцу окажется не всё равно. Бэкхён её не слушает. Как максимум, надеяться можно на то, что ему хотя бы поверят. После того, как смерят недовольным взглядом.

– Подойди, – приказывает отец и манит пальцем. Когда-то Бэкхён сжёг сковородку, и именно после такого жеста получил ей по голове. Так что испуг в груди нарастает с каждым шагом, однако не шагать сейчас – ещё опаснее. Омега останавливается на расстоянии вытянутой руки. Отец перед ним – высокий, грузный, злой – втягивает воздух носом.

Бэкхён едва сдерживает облегчённую улыбку. Он же чист. Все следы, оставшиеся на коже после пальцев Чанёля, надёжно спрятаны под одеждой. А запаха нет. Они с альфой не виделись, отцу нечего чуять. Тот спустя несколько секунд тоже понимает, что обвинять не в чем. По такому случаю, кажется, даже верит в концерт и репетиции.

– Почему ты так рано? – Бэкхён пытается проявить положенную сыновью заинтересованность (заодно – увести разговор от него самого). – Уже всех нашёл?

Отец морщится, опускаясь в кресло.

– Нет, эти твари пытались протолкнуть мне гонорар вдвое меньше положенного, – кажется, под «тварями» он имеет в виду родителей убитой омеги. – Но они ко мне ещё обратятся, вот увидишь. Я смогу даже больше потребовать и всё равно к ним уеду.

Бэкхён кивает, изображая положенную сыновью поддержку. Хоть отцовская жадность и вызывает отвращение. А спустя минуту уже шагает на кухню, исполнять приказ о готовке ужина.

Вот только омега теперь понятия не имеет, под каким предлогом сможет пропустить уроки. Чем меньше он пропускает, тем меньше шансов, что его пропустит Чанёль. От мысли о новой встрече бросает в жар и дрожь. В страх, потому что отец всё ещё подозревает. И Бэкхён не сможет убедить его в том, как пытался сопротивляться.

Весь день проходит как на иголках. Предчувствие – не плохое, оно ужасное. Точит кости и долбит по черепу, заставляя вздрагивать от каждого резкого звука. Когда-то Бэкхён ненавидел запутанную архитектуру здания, но теперь её боготворит. Именно благодаря размерам школы они с Чанёлем не пересекаются ни на первой перемене, ни на второй. Хотя тут, наверное, свою роль играет и то, что омега до последнего не выходит из кабинетов (плевать на опоздания в другие).

– Да не волнуйся ты так из-за концерта, – неверно трактует его нервозность Чондэ. – Мы всё ещё отрепетируем, вот увидишь, зал аплодировать будет.

Омега подыгрывает ему и благодарит.

На репетицию он тоже спешит раньше обычного. Чтобы Чанёль не успел выловить в коридорах. Его присутствие ощущается чем-то навязчивым прямо у сердца. Оно словно тяжелеет, с трудом качая кровь и затрудняя дыхание. Альфа ведь наверняка понял, где именно нужно искать Бэкхёна. Скорее всего, даже будет искать. Чёрт знает зачем (вернее, омега боится думать, зачем), но будет.

Бэкхён добегает до нужного места, так и не встречая его, поэтому в груди вдруг поселяется надежда. Он ведь тогда, у стены, заплакал. Как бы ни хотелось вспоминать – заплакал. Пускай до этого Чанёль делал с ним, что хотел, но после же отпустил. Может, отпустил вообще навсегда. Никогда теперь больше не тронет.

Надежда за считанные секунды разрастается от ничтожной до главной. Охватившей всё сознание. Вселившей новые силы.

Учитель оказывается уверен – Бэкхён пришёл пораньше во имя дополнительных занятий. Лекция о важности спокойствия и (по ощущениям) сотый прогон песни мало что меняют, однако омега благодарен. Пусть даже заботятся здесь не о нём самом, а о будущем выступлении.

До начала репетиции остаётся почти двадцать минут, когда голос прямо посреди строки становится тоньше. Учитель хмурится, не понимая, почему Бэкхён сфальшивил. Бэкхён понимает, и из-за этого фальшивит ещё несколько раз.

Чанёль здесь. За стеной. Обоняние не ошибается. И стоит он там до самого конца песни, которую омега кое-как заканчивает. Выпаливает неразборчивые извинения.

– Всё в порядке? – уточняет учитель.

Бэкхён может понадеяться, что Чанёль устанет ждать и просто уйдёт. Но предчувствие подсказывает – не уйдёт, такая надежда была бы столь же ложной, как и предыдущая. Та разбилась. Это она в груди сейчас что-то режет осколками. И новая разобьётся точно так же, только последствием станет чужая злость. Альфы не слишком терпеливы. Не тогда, когда дело касается омег. Бэкхён понимает, хотя хочется бесконечно себя обманывать.

– Да, – не говорить же учителю, почему голос трясётся как перед парой сотен зрителей. – Только мне сейчас домой нужно. Я всё наверстаю завтра, обещаю, просто…

– Ладно, – он кивком его отпускает. Омега кланяется и пятится к выходу. Нужно заставить себя выйти и просить. Чтобы Чанёль прекратил его преследовать (чувство такое, словно загонять в угол). Прямо сейчас просить. Когда он только подошёл и, возможно, в хорошем расположении духа. Что не менее важно – люди ещё не начали подходить к кабинету.

Бэкхён толкает дверь, убеждая себя в том, что готов к встрече.

Ошибается, потому что от одного вида альфы всё тело цепенеет.

Чанёль приближается, и оцепенение сменятся знакомой уже слабостью. Отвратительной. Унизительной. Омега обхватывает себя руками, пытаясь не дрожать так заметно, и опускает голову.

– Это же ты пел? – спрашивает Чанёль, и его дыхание путается в волосах на макушке.

Бэкхён кивает, облизывая вмиг пересохшие губы.

– У тебя красивый голос.

Был бы, если бы альфа не помешал.

Чем дальше, тем тяжелее будет набраться смелости. Так что Бэкхён поднимает взгляд – мурашки бегут по позвоночнику, когда сталкивается с чужим – и проговаривает:

– Оставь меня в покое, – волнение пробивается прямо в голос, альфа не может его не слышать. – Пожалуйста.

– С чего бы вдруг? – прежняя мягкость исчезает, её место занимает металл, и Бэкхён понимает, что где-то здесь совершил ошибку. Он медленно обходит Чанёля, от двери к окнам, и пытается придумать ответ:

– Я… – вообще-то альфе и не должны быть нужны причины, чтобы от него отстать. Причины были важны, когда он вдруг решил с ним познакомиться. Но вот, Бэкхён говорит «нет», а значит, Чанёль его отпускает – разве не так это работает?

Не так. Всё прямо сейчас происходит не так, как надо. Заметно по тому, как ожесточаются черты чужого лица. Чанёль хватает омегу за свитер, притягивая к себе, и страх продирает до самых костей.

– Ты, – выдыхает Чанёль ему на ухо так низко, будто ещё немного, и голос станет рычанием, – сейчас же прекратишь убегать и ломаться. Потому что здесь не ты решаешь. Хочешь уйти?

Бэкхён кивает, хоть вопрос и звучит угрожающе. Он хочет уйти. Ему необходимо. Ткань, которую альфа стягивает в кулак, врезается в кожу. Мешает двигаться, заставляя дышать в чужую шею. И чем отчаянней омега пытается это делать, тем крепче тяжёлый запах впитывается в каждую клетку тела.

Чанёль молчит несколько бесконечных секунд, и Бэкхён добавляет к первому кивку второй. Ещё один, ещё и ещё, пока воздух вдруг не режет усмешкой:

– Так давай я помогу тебе передумать, – звучит медленно, вкрадчиво, лишая дара речи. – У тебя ведь никого ещё не было?

Омега даже не сразу понимает, что именно Чанёль имеет в виду. В разуме будто стоит блок на осознание такого рода вопросов. Блок этот ломается, когда альфа кладёт руку Бэкхёну на поясницу и вжимает в себя. Вслед за поломкой тело тут же наполняет страхом. Первобытным, почти животным. Омега отшатывается назад, пытаясь вывернуться из чужой хватки, и свитер трещит. Чанёль дёргает его на себя, Бэкхён – обратно, а спустя секунду одежда рвётся по швам. Под ткань тут же скользят широкие ладони, приникают к лопаткам и тянут вперёд. Бэкхён недостаточно сильный. Он снова оказывается прижат к телу альфы, пока тот шепчет почти ласковое «тебе понравится».

Бэкхён вцепляется в его руки, пытаясь убрать их от себя. Дышит часто и поверхностно, не в силах сдерживать панику. Кажется, Чанёль считает их истинными. Только поэтому ведь может даже не сомневаться.

Проблема в том, что, если всё уже заранее решила природа, то Бэкхёну решать действительно нечего. Ему и возразить будет нечем. Разве что честным «мне страшно» – но у него ведь и на такую фразу не хватит духа.

Горячие руки спускаются от лопаток к бокам. Сжимают их, новую волну испуга запуская по телу. Оно трясётся, почти полностью бессильное, но Бэкхён всё равно упирается в чужие плечи ладонями. Пытаясь отвоевать хоть немного пространства. Однако ощущает лишь то, как его толкают назад.

Стена бьёт в спину слишком знакомо, чтобы слёзы не скопились у глаз. Ужасающее чувство дежавю заставляет забиться под альфой с новой силой. Бэкхён не должен позволить снова себя целовать. Если, конечно, поцелуями стоит называть нечто настолько жестокое. И уж тем более он не должен потом позволить затащить себя куда-нибудь. Сделать с собой всё то, за что отец его просто-напросто убьёт.

Чанёль локтём упирается в грудь омеги, отстраняясь на несколько сантиметров. Наверное, выдаст сейчас ещё одну угрозу. Чтобы не дёргался и не мешал. Бэкхён тут же цепляется за его руку, пытаясь сдвинуть её с груди. Она давит до боли, скорее всего – до синяков, а у омеги их и так слишком много.

Хлопок двери заставляет вздрогнуть.

Учитель стоит на пороге, с каждой секундой выглядя всё более возмущённым. Бэкхён рад чужому появлению едва ли не до истерики. Сильнее – только тому, что прямо сейчас Чанёль не вгрызался в его губы и не шептал угроз на ухо. Только держал у стены одним локтём. Такое можно посчитать за начало драки, а драка – это нормально, это не слишком подозрительно.

– Ты что творишь? – почти кричит учитель (в обычных условиях – невероятно интеллигентный человек). – Выпусти его немедленно! Ты не в своих лесах, ты в школе, молодой чел…

Не человек. Бэкхёна под сердце бьёт столь красноречивой запинкой, но вот Чанёлю, кажется, плевать. Он ни на сантиметр не меняет своего положения. Всё так же держит омегу, а на учителя смотрит с долей презрения. Тот замечает – бледнеет. Однако наступление продолжает:

– Пак Чанёль, так ведь? Хочешь ещё одну встречу с директором? Или сразу исключение? За многочисленные драки и асоциальное поведение?

Альфа, подумав, убирает локоть. Слушается, хоть это и не кажется подчинением. Скорее уж одолжением. Учителю, а заодно – и омеге, который сжимает свитер напротив сердца. Бешено колотящегося. Оно не успокаивается даже тогда, когда Чанёль уходит.

Взгляд, брошенный им на прощание, кажется чистой угрозой.

– Чего он от тебя хотел? – суетится учитель. – Деньги вымогал?

В собственный вариант человек легче всего поверит. Бэкхён кивает, чувствуя, как ускользает ещё один шанс на помощь. Ему нельзя ими пользоваться. Да, он может пожаловаться, и да, с Чанёля начнут спрашивать за его поступки. Но когда ему зададут главный вопрос – почему он что-то там у Бэкхёна вымогал – тот ответит. На этом вся защита омеги и закончится. Потому что в защите от предназначенных омеги не нуждаются. Не должны нуждаться, как бы сильно Бэкхёна сейчас ни трясло. По крайней мере, так ему наверняка сказали бы другие волки. Люди вообще не скажут ничего, в волчьи дела они лезут, только если волки кого-то убили или ограбили.

– Тебе нужно донести педагогам…

Бэкхён кивает, лишь бы учитель побыстрее отвязался, и наскоро с ним прощается. Сразу после – несётся к раздевалкам, едва не падая несколько раз подряд. Там душевые. Если вдруг они не работают, то домой ему лучше не заявляться. Вода же более-менее смоет запах. Бэкхён уже не надеется на то, что смоет прикосновения. Разрывы на свитере он спрячет, и от отца спрячется, переоденется, как только придёт домой.

Мысли – рваные и путаные, даже вода, холодная, почти ледяная, не помогает прийти в чувство. Омега трёт разгорячённую кожу ладонями и пытается вспомнить, каким выходом из школы ещё не пользовался. Чанёль может ждать его у любого другого. Но он не дождётся. Потому что сегодня Бэкхён сбежит.

Омега прислоняется к кафелю, а мокрая одежда липнет к телу. Он пытается не плакать. Честно пытается, хоть и понимает, что вечность бегать у него не получится. Не факт, что уже завтра Чанёль не прижмёт его к новой стене. Хотя бы и душевой – удобное же место, тесное, с замком на двери.

Стены тут же начинают давить на сознание, и Бэкхён пальцами вцепляется в волосы. Сползает к полу, подставляя лицо струям воды. Он надеется, что знобит его именно от неё, что это не одна из тех аномалий, которые творятся из-за Чанёля.

У Бэкхёна нет ни одной спасительной идеи. Он готов сбежать из школы и дома разом – останавливает лишь тот факт, что некуда. А ещё – надежда. Последняя, отчаянная и глупая. Вдруг всё наладится как-нибудь само. Как никогда не бывало, но… Но должно же хоть раз случиться.

Бэкхёну очень хочется верить в чудо.