Borders

Утро начинается хорошо – отец уехал, оставив на столе немного денег, а значит, следующие несколько дней пройдут куда спокойнее обычного. Скорее всего. Бэкхён не уверен, потому что прежде чем уехать, тот припёр его к стенке, а взбешённое «твой запах становится ярче» до сих пор крутится в голове. Сила запаха – критерий взросления. Бэкхёну не пора взрослеть. Год или два без лишних проблем должны быть ему обеспечены. Поэтому, если отец вдруг не ошибается, то омеге даже думать о причинах боязно. Здесь ведь есть всего два варианта. Может быть сбой в организме, который грозит нехилыми проблемами со здоровьем. И сбой – это просто замечательный вариант, потому что второй – встреча с предназначенным. Здесь всё даже проще, чем со всякими сбоями. Здесь дело в естественном отборе. Альфы же обычно не слишком церемонятся с истинными – смысл расшаркиваться, если итог ясен и неизбежен? Вот только омеги могут быть не согласны. Из-за возраста, или гордости, или банального страха. Все подобные проблемы природа решила легко и просто – течкой, которая следует вслед за встречей и никому не оставляет выбора.

Бэкхён готов молиться, чтобы в его теле просто что-то дало сбой. Чтобы Чанёль не оказался тем самым альфой, под которого он должен лечь без единого возражения. Природа же даёт все права на омегу. И омеге вроде как должно нравиться. Однако Бэкхёну при одних мыслях о чём-то подобном хочется закрыть дверь на все замки, забиться в ближайший угол и сидеть там, пока Чанёль не начнёт наконец обходить его стороной.

Когда омега видит его, прислонившегося к сетке забора, то желание оказаться в том самом углу резко возрастает. Потому что Чанёль Бэкхёна тоже видит. Как и тот факт, что вышел он не из той многоэтажки, на которую показал вчера. Кажется, альфа не особо злится – нет, лёгкая усмешка точно не может значить злость – но омега всё равно застывает в десятке метров от него. Не решаясь подойти ближе.

Альфы сильнее, альфы любят использовать свою силу, альфы делают с омегами всё то, что Бэкхён никогда не хотел бы испытать на собственной шкуре.

Он вспоминает, что в школу можно зайти не только с главного входа, и под насмешливый взгляд Чанёля делает крюк с сотню метров длиной. Плевать на расстояние, плевать на насмешку, главное – чтобы с альфой он не пересёкся до самого конца дня. И Бэкхён старается. Не вылезает из кабинетов, по коридорам двигается чуть ли не перебежками, а промежуток между уроками и хором проводит в библиотеке. Листает первую попавшуюся энциклопедию. Она оказывается исторической, и когда на букве «р» по странице чёрным стелется «резервация», омега захлопывает книгу. О том, как у волков сначала отняли землю, а затем загнали жить на худшие её участки, читать не хочется. Даже если Бэкхён не говорит на родном языке, в жизни не был в резервациях и о «богатой фольклорной культуре» имеет самое смутное представление, чувство солидарности никуда не девается. Всю его расу сживают со свету прямо сейчас. И всем плевать, потому что они ведь «животные», по относительно мягкому выражению Чондэ.

Он бы удивился, узнав про Бэкхёна. Но прямо сейчас – не знает, так что, когда встречает его на выходе из библиотеки, то улыбается.

– Слышал про концерт? – вместо приветствия выпаливает Чондэ и тянет его в сторону нужного кабинета.

– Нет, – омега вдруг понимает, что то, как одноклассник сжимает его рукав, совершенно не пугает. Это прикосновение в сравнении с альфой – никакое. Блёклое. Руку хочется отдёрнуть разве что по привычке.

– Значит, сейчас услышишь, – улыбается тот и толкает дверь. – Оба соло хотели отдать мне, но я пытался убедить, что ты тоже справишься…

Он осекается, потому что учитель, оказывается, стоит прямо за дверью. Только хлопает Бэкхёна по плечу, утверждая, что он справится. Учитель же, вздохнув, заявляет, что да, Бэкхёну придётся справиться (и, вопреки неуверенному тону, он в него, конечно же, верит).

– Концерт – городской, от нашего коллектива заявлены две песни, – объясняет он столпившимся ученикам. – Предупредили меня только вчера, а выступление уже на следующей неделе, так что если кто-то не сможет репетировать каждый чёртов день – лучше уходите сейчас.

Обведя взглядом комнату, в которой никто даже не посмотрел в сторону двери, учитель кивает удовлетворённо. Распинается о наглости организаторов (приглашать участвовать же нужно хотя бы за месяц, а не вот так, по-свински), проигрывает песни (ничего особенного – любовь к школе и к стране). Сложного в них тоже нет. Ровные строки спеть можно, почти и не напрягаясь. Но Бэкхён ловит на себе так много сомневающихся взглядов, что врёт. Якобы сегодня ему позарез нужно домой, где он и порепетирует, но вот завтра-послезавтра-всю неделю будет приходить сюда едва ли не раньше всех. Учитель разрешает.

– У тебя замечательный голос, – убеждает он, вручая лист с текстом, – главное – не бойся его показывать.

Бэкхён кивает благодарно.

Он должен вытянуть, иначе до конца своей учёбы останется где-то на бэк-вокале.

Хоть уроки уже закончились, выйти из школы он решает всё тем же боковым путём. Узкие двери ведут в маленький заасфальтированный закуток, как правило – пустой. Здесь только курят иногда, прячась от учителей, немного асоциальные ученики. Но волки не курят в принципе, слишком уж хорошее у них обоняние. Это Бэкхён – неудачник, который чует сигареты только тогда, когда выходит на крыльцо. Слишком поздно, потому что омегу замечают. На этот раз – какие-то старшеклассники. Он их не знает. Они его – тоже не должны. Так что Бэкхён крепче перехватывает сумку и спускается по ступенькам.

– Эй! – окликает его один из парней. Почему-то знакомый, притом неприятно знакомый.

Кажется, он видел, как Чанёль вчера тянул омегу за собой. И это плохо. Очень. А когда старшеклассник щурится и кивает кому-то у Бэкхёна за спиной, становится опасно. Он оборачивается и видит ещё одного парня, выше на голову, с ухмылкой, от которой страх разгоняет пульс. Омегу толкают в спину, подталкивая к остальной компании. Подсказывая, что уйти просто так не получится.

Людей тут четверо, и сбежать хочется от каждого.

– На волка не похож, – окидывает его взглядом парень с рассечённой бровью. Главный, судя по тому, как уверенно держится.

Зря Бэкхён ушёл с репетиции. И он бы вернулся, да он бы сейчас спел перед всем городом, не то что перед кучкой школьников, но ведь его не выпустят.

– Что он тогда делал рядом с этим? – последнее слово голос за спиной выделяет отвращением.

Третий присутствующий толкает Бэкхёна в плечо, заставляя отшатнуться назад. Там его уже ждут толчком обратно, и на этот раз омега едва не падает. На ногах всё же удерживается, но вот сумка слетает с плеча.

– Сейчас проверим, – ещё один кивок, и Бэкхён чувствует, как его руки заламывают за спину. От боли и неожиданности вскрикивает, за что и получает пощёчину. Сильную, наотмашь, от неё голова мотыляется в сторону, а страх сковывает мышцы. – Волки же не переносят дыма, так?

Омега дёргается, но хватка у локтей – стальная. Над ухом звучит смех. Главарь затягивается сигаретой. Бэкхёну кашель уже скребёт горло, и, когда дымное облако выдыхают прямо в лицо, лёгкие будто взрываются. Тело сгибает напополам, обонятельные рецепторы словно обливают кислотой, и нечто подобное омега чувствовал только в детстве. Когда сунул нос в бутылку с уксусом. Однако тогда ржал только отец, а теперь – людей аж четверо.

– Справедливости ради, меня после первой затяжки так же скрючило, – даёт надежду кто-то, кого Бэкхён не видит из-за слезящихся глаз. Но кого готов благодарить на всех языках этой планеты. До тех пор, пока волосы не дёргают вверх и перед лицом не появляется ухмыляющаяся рожа:

– А по-моему, этому куда хуже.

Бэкхён не выглядит как волк. По крайней мере, не как альфа. И если кто-то усомнится в его принадлежности к людскому роду, то придёт только к одному выводу. Главарь уже пришёл, судя по тому, насколько мерзко кривит губы.

Омега сжимает ладони в трясущиеся кулаки, чем вызывает новый приступ смеха. Логичный, потому что, пока Бэкхёна держат, он вообще никак не сможет ответить. Да и если вдруг освободят – шансов нет как таковых. Они просто в разных весовых категориях. По всем параметрам, от сил и до опыта в драках.

– Ещё немного – и вам станет хуже, – вдруг доносится знакомым низким голосом. – Если только вы его не отпустите. Прямо сейчас.

Кажется, Чанёль пришёл на его вскрик.

Хватка на руках становится слабее. Бэкхён не собирается терять шанса – он рвётся в сторону, и у него даже получается. Всё ещё борясь с кашлем, он отшатывается вбок, к стене. По ней же двигается в сторону, надеясь уйти, но Чанёль одним-единственным взглядом примораживает его к месту.

– Тебе-то какое дело? – главарь уже не кажется излишне самоуверенным (но людей всё ещё четверо, поэтому тон у голоса – откровенно дерзкий). – Что, он у тебя на месте сучки?

Чанёль наклоняет голову, глядя на парня сверху-вниз:

– А что, ты сам хотел на это место?

Альфа не отрицает. Он, чёрт возьми, не отрицает. Бэкхёну не по себе от чанёлевой усмешки, но при виде того, как лицо у главаря идёт красными пятнами, ему вдруг хочется рассмеяться. Нервное перенапряжение даёт о себе знать. К тому же находиться под чьей-то защитой оказывается... приятно. Такого с Бэкхёном никогда не было. Но комфорт очень быстро вытесняется беспокойством.

Омега будет должен Чанёлю за помощь.

Желание сбежать возрастает втрое.

Главарь тем временем бросается на альфу с кулаками. Тот перехватывает удар, выкручивает противнику руку и одним движением кидает его на асфальт. Пока человек хватает воздух ртом, кладёт ногу ему на шею. Так угрожающе, словно действительно готов наступить.

– Так тебе нравится пожёстче? – спрашивает, нависая над старшеклассником. – Могу сломать пару костей.

В этот момент Бэкхён понимает, что весь прежний страх – это ничто. Потому что только такой Чанёль, сильный, самоуверенный, за две секунды поваливший далеко не слабого человека, заставляет по-настоящему бояться. Он ведь сейчас даже не напрягается. Просто… развлекается.

– Уходите, и я его отпущу, – приказывает альфа остальной тройке. И те слушаются. Один – плюнув на асфальт, второй – показав средний палец, третий – просто пообещав, что Чанёлю потом не жить. Но они уходят. Альфа тем временем перекатывает подошву ботинка по чужой шее. Её обладатель выглядит таким бледным, словно даже дышать боится.

Бэкхёну не очень приятно осознавать, что он сейчас выглядит примерно так же.

В хрипах старшеклассника проходит ещё пара минут, прежде чем Чанёль не позволяет ему встать.

– Ты… ты… – главарь пятится, но угрожать всё равно пытается.

– Я могу убить тебя с закрытыми глазами, – предупреждает его Чанёль. – Я дрался с волками, а они куда сильнее любого из вас, куски идиотов.

Краем перепуганного сознания Бэкхён замечает странность. Если Чанёль общался с другими волками – то, скорее всего, жил в резервации. И… Во-первых – каким образом оказался теперь в городе, во-вторых – почему говорит даже без акцента, в-третьих – с чего вдруг враждовал со стаей?..

Почему у Бэкхёна словно мышцы отнимаются, когда они остаются один на один?

– Что, даже благодарностей не будет? – Чанёль, шаг за шагом, подходит ближе.

– Спасибо, – омега трогает скулу, которая всё ещё горит от пощёчины. Если бы не Чанёль, там бы уже наверняка наливался синяк. И, возможно, так было бы лучше. Пусть были бы синяки, но Чанёля здесь бы не было. Бэкхён ведь не просил о помощи. Он бы справился, ему не впервой. А альфа теперь может что угодно потребовать взамен.

Он останавливается, только когда подходит вплотную. Пара сантиметров воздуха – слишком мало, чтобы дышать. Задирать голову ради возможности смотреть в глаза кажется всё более унизительным.

– Часто на тебя нападают? – спрашивает Чанёль требовательно и словно бы не замечает, как испуганно Бэкхён сглатывает ком в горле.

– Нет, – ответить вслух оказывается не лучшим решением – голос звучит тоньше обычного. За такой почти становится стыдно. Причина здесь – в альфе, который стоит пугающе близко. Настолько, что Бэкхён решается на невиданной смелости поступок. Он отодвигается на полшага вбок, надеясь потом закрепить успех, отойти дальше и избавиться от оцепенения во всём теле.

Чанёль хватает его за плечи и возвращает обратно. Прижимает к стене, наклоняясь ближе, а у Бэкхёна все мысли мешаются в один рваный испуг. Его бросает в жар из-за альфы над собой и в холод – из-за кирпичной стены сзади. Чанёль припечатывает к ней, крепче сжимая плечи, и усмехается:

– Прекращай уже уходить, не попрощавшись.

Уйти хоть как-нибудь становится главной целью бёновой жизни за считанные секунды. Чанёль тем временем пальцами ведёт от плечей к шее. Весь его путь можно проследить по мурашкам, которые ползут к ключицам. Бэкхён не может даже закрыть глаза, пока альфа в них смотрит. Словно жертва одной из тех змей, гипнотизирующих, прежде чем напасть. Чужая ладонь добирается до затылка, перебирает волосы, посылая от корней до нервов что-то неожиданно приятное. Однако вторую руку Чанёль кладёт ему на бедро, и это будто ледяной водой приводит в чувство.

Омега дёргается, пытаясь оттолкнуть. Упирается руками ему в грудь, но под рубашкой очень отчётливо ощущаются мышцы, по сравнению с которыми всё его сопротивление кажется глупой детской игрой.

Чужое дыхание опаляет губы, и Бэкхён чувствует, как всё его тело начинает дрожать. Он пытается хотя бы отвернуться, пока не произошло ничего непоправимого. Вот только волосы на затылке сжимают, не позволяя сделать ни единого движения.

Омега жмурится, словно, если он не будет видеть Чанёля, тот каким-то чудом исчезнет. Чуда, конечно же, не случается – альфа ладонью скользит по его спине. Бэкхён ощущает, как ноги раздвигают коленом, как вжимаются бёдрами, и внутри всё вопит от страха. Вслух кричать нельзя – не дай бог кто-то сюда заявится. Так что крики копятся внутри, подступая к глазам чем-то горячим и перепуганным.

Бэкхён не готов, но Чанёль не спрашивает. Он давит на волосы, заставляя омегу поднять голову, и тот чувствует, что мышцы в ногах слабеют. А когда альфа врезается в его губы своими, и вовсе подламываются. Не падает он только благодаря Чанёлю, который прибивает его к кирпичам. Тупик материализуется – Бэкхён, запертый между стеной и альфой, физически не может никуда деться. Он дёргается, бьётся, однако это не меняет совершенно ничего.

Чанёль сминает его губы, прикусывает их, сжимает до боли, а омега путается в страхах и ощущениях. Альфа вжимается в него так сильно, что шевелиться просто не получается. Остаётся только чувствовать, как по нервам струится какой-то парализующий жар. Сознание меркнет под его натиском, позволяя Чанёлю углубить поцелуй. Возражать ему – страшно до чёрных точек перед глазами.

У Бэкхёна просто не выходит думать, когда язык альфы скользит по его собственному, а горячая ладонь спускается от поясницы и ниже. Проникает в задний карман джинсов, заставляя плотнее прижаться к чужому телу. В бедро упирается что-то твёрдое, и Бэкхён не хочет осознавать, что именно. Он пытается отвести ногу в сторону, лишь бы не ощущать – и фатально поздно понимает, что, фактически, раздвинул ноги. Во рту пересыхает за несколько мгновений. Омега тут же пытается исправить ошибку, бьёт по чужим плечам, однако Чанёль и этим пользуется. Он отпускает бёновы волосы – у того на секунду даже выходит отстраниться – и обеими руками хватает Бэкхёна за запястья. Прибивает к стене, полностью вытягивая под собой. И усмехается в поцелуй, снова прикусывая нижнюю губу омеги. Несильно, но ему и без того больно. От пальцев, с силой сжимающих кисти, от ноющих корней волос, от того, как затылок упирается в кирпичи.

Чанёль обращается с ним, как с какой-то куклой без права голоса.

Отсутствие контроля над собственным телом – это уничтожающая беспомощность. Бэкхён даже не осознаёт толком, в какой конкретно момент она становится влагой у самых глаз. То ли когда Чанёль ведёт языком по нёбу, пробуждая сотни мурашек, то ли когда он толкается поясницей меж разведённых ног. Пара слоёв ткани нисколько не помогают скрыть возбуждение. И, стоит Бэкхёну почувствовать чужой член, упирающийся во внутреннюю сторону бедра, как поцелуй прерывается сдавленным всхлипом.

Чанёль хочет его. Хочет как омегу, хочет подмять под себя и не оставить живого места. Бэкхён именно так представляет возможные варианты будущего – спасибо отцу и криминальным сводкам. Да и всё происходящее совсем не напоминает нежность или хотя бы осторожность. Так что второй всхлип тоже не удаётся подавить полностью. Бэкхён дрожит, распятый у этой стены, и он действительно не ждёт, что Чанёль остановится. Раз альфа пригвоздил его к кирпичам без намёка на согласие, то отпускать, когда несогласие стало чуть более явным, было бы не слишком логично.

Однако он – хоть и ненамного – отстраняется. Оставляет в покое его губы. Обхватывает подбородок омеги пальцами, не давая опустить взгляд, и плакать прямо сейчас – значит расписываться в собственной слабости. Бэкхён пытается сдерживаться. Хоть и понимает – слишком поздно, потому что слеза уже стекает к виску. Да и глаза наверняка покрасневшие.

Чанёль хмурится, пальцем стирая влагу с его кожи. Дышит тяжелее обычного, и омега понимает – разозлён. Как минимум – раздражён. Из-за него, Бэкхёна, так что, по логике вещей, сорвёт злость тоже на нём. Он опускает веки и сжимает их плотнее, чтобы не видеть, что с ним сейчас сделают. Чем бы это «что-то» ни оказалось. Но чувствует лишь, как дышать становится свободнее.

Чанёль прекращает вжимать его в стену. Как итог – стоять самостоятельно Бэкхён оказывается не в состоянии, как следствие – едва не рушится вниз. Хватается ладонями за кирпичи, судя по ощущениям – сдирает пару слоёв кожи, однако падение всё-таки тормозит. Прямо на уровне чужой ширинки, так что обратно вскакивает с нечеловеческой скоростью. Чанёль ухмыляется, а затем вдруг одёргивает на нём кофту. Проявляет две секунды заботы, которые путают окончательно. И отходит на шаг:

– Беги уже, – голосом на пару октав ниже привычного. Это не звучит как приказ, но Бэкхён всё равно подчиняется. Хватает с асфальта сумку и бросается к воротам, запинаясь на первых нескольких шагах. Сердце колотится в рёбра с такой силой, словно вот-вот выломает грудную клетку. Тело горит, а истерзанные губы отдают металлическим привкусом.

Возвращаться сюда завтра – почти опасно. Но завтра будет репетиция. И концерт через неделю. Может, Бэкхёна там кто-нибудь заметит, куда-нибудь пригласят, может, он получит наконец свой счастливый билет. Нужно только спеть свободно и чисто. Если в зале не будет Чанёля, то у него, наверное, даже получится.

Осознавать, что именно только что произошло, просто-напросто страшно.

Думать о последствиях – тем более.