Глава 5 (Диана)
— Лиллиан, Диана, взгляните, какие красивые платья мы с папой купили для вас, — зовет мама, сидящая на большом светлом кресле. Она опускает руки в пакет и достает из него одно из этих платьев.
Оно желтое с белым воротничком. Мерзкое.
— Диана, милая, подходи ко мне первая, я помогу тебе надеть его, — дружелюбно говорит мама и протягивает ко мне руки. Но я не сдвигаюсь с места.
— Я не хочу надевать его.
После сказанного мною выражение лица мамы тут же обретает иное выражение. — Мне не нравится цвет платья, мама, — эти слова стирают с лица еще секунду назад милой женщины доброжелательную улыбку
— Я не понимаю, почему тебе не нравится, Диана. Ведь желтый ваш с Лиллиан любимый цвет.
— Нет, я ненавижу желтый! А любимый цвет Лиллиан — сиреневый.
— Что ты такое говоришь, Диана? Мы с папой старались сделать для вас с сестрой подарок, а ты вот так благодаришь нас?
— Ненавижу желтый! Ненавижу! Ненавижу!
— Нет, Диана. Твой любимый цвет — это желтый, — тон маминого голоса неожиданно стал холодным и утратил свою привычную убаюкивающую мягкость. Ее брови сведены к переносице, а ледяной взгляд направлен на меня.
Мамочка, почему ты пугаешь меня? Мне страшно, когда ты такая, мама.
Она как-то криво улыбнулась и жестом пригласила нас с сестрой присесть к себе на колени.
Но на коленях мамы мне стало только страшнее. Лиллиан, кажется, совсем не боится, может и мне не стоит?
— Повторяйте за мной, дорогие, — говорит мама и гладит меня по волосам. Ее прикосновения такие приятные. Мне уже совсем не страшно. — Мой любимый цвет — желтый. Скажите это несколько раз, милые. Такие простые слова, разве вам тяжело их повторить?
Я смотрю на Лиллиан и она, кажется, не может осмелиться сказать то, что просит нас мамочка. Я тоже не могу. Почему она хочет, чтобы мы соврали?
Я заглядываю в мамины зеленые глаза и вижу в них тепло, которое испаряется после того, что я говорю дальше:
— Мой любимый цвет — синий.
Мамины глаза наполняются гневом и слезами, она сжимает мои волосы в кулак и сильно-сильно жмурится, а затем ставит нас с Лиллиан на пол. Мама пугает меня, что же с ней сейчас происходит? Разве плохо то, что я сказала правду?
Мама смахивает слезы, но они все так же продолжают скатываться по ее щекам. Мамочке тоже страшно? Почему?
— Диана, повтори, как я сказала тебе. Повтори пять раз. Громко. Так, чтобы услышали все. Повтори ради Бога! — мама никогда не кричит на нас, это заставляет мое сердце стучать так сильно. А что если оно вдруг остановится?
— Что здесь происходит? — в гостиную вошел папа, но когда он заметил слезы мамы, то резко переменился в лице. — Это из-за вас? — спрашивает он, глядя прямо мне в глаза.
— Я всего лишь не захотела говорить неправду, папа, — я осмелилась заговорить первой, потому что Лиллиан, видно сильно боится.
— Говори конкретнее.
— Я не сказала пять раз то, что люблю желтый цвет, но только лишь потому, что мне нравится синий.
Папа с яростью толкнул ногой маленькую софу, возле которой стоял, и она громко ударилась о стеклянный столик. Чувство страха снова сжало мое сердце, а Лиллиан тихо вскрикнула.
Я не успела заметить, как папа подошел ко мне, будто подлетел и еще раз глянул мне в глаза.
— Ты должна беспрекословно выполнять просьбы матери. Ты услышала меня? — стальным голосом спросил папа, возвышаясь надо мной. Сейчас он напоминает мне Дьявола. Я боюсь его. — Запомните наконец, что вам обеим нравится желтый, яичница с беконом, гранатовый сок, фильмы про животных и чтение энциклопедий. Сколько вам раз это еще нужно повторять?! — глаза папы будто стали темнее, чем обычно, а взгляд еще яростнее, прямо как у хищного зверя.
Разве мы с Лиллиан сделали что-то плохое?
— Повторяйте все, что я вам сказал семь раз. Сейчас.
Но мы с сестрой не произносим ни слова — страх будто сжимает грудь, лишая меня возможности произнести хоть один звук.
— Милые, пожалуйста, — отчаянно просит мама, продолжая плакать и задыхаться от собственных слез. Она держится за стену, что передо мной, а потом закрывает руками лицо.
Мне страшно взглянуть в глаза папы, поэтому я смотрю себе под ноги, стараясь дышать медленнее, но все мое тело трясется
— Ирэн, набирай полную ванну воды.
— Нет, мы не можем этого сделать! Пожалуйста, пожалей их.
— Делай, что я говорю! — завопил папа. Я никогда не слышала такого громкого крика прежде. Он будто пронзил мою голову, как стрела.
Он схватил нас Лиллиан за руки, сильно сжав их, и повел в ванную комнату. Мне кажется, что еще немного и косточки моей руки сломаются, мы с сестрой еле поспеваем за ним.
Я до последнего не могла понять, что же собираются сделать родители. Зачем понадобилась ванная комната? Нас собираются купать?
Неожиданно папа сжал мою шею, и через секунду мое лицо оказалось под водой. От испуга я вскрикнула и набрала воды в рот. Я думаю, что задохнусь. Еще немного и задохнусь. Меня будто разрывает от удушья. Сквозь воду я отдаленно слышу, как громко плачет Лиллиан, как что-то говорит мама, но я не могу разобрать ее слов.
В глазах начинает темнеть, я уже плохо вижу дно ванной, а хватка на моей шее становится все сильнее.
— Диана! Проснись! — открываю глаза и вижу Лиллиан, которая трясет меня за плечи.
Я резко сажусь на кровати и стараюсь привести в спокойствие прерывистое дыхание, но выходит это с трудом. Перед глазами до сих пор стоит картинка ужасного сна.
Сестра приносит мне стакан воды и садится рядом, беря мою руку в свои ладони.
— Тебе снова приснился дурной сон?
— Да, — кратко отвечаю я.
Этот сон вовсе не плод моего воображения, а всего лишь болезненное воспоминание из детства. Таким образом, родители старались побороть наши с Лиллиан попытки отличаться друг от друга. Сестра знает об этом только из моих рассказов. Одно время родители приглашали в дом психолога, который проводил с нами сеансы гипноза. На Ли он подействовал, а я только делала соответствующий вид.
— Спасибо, что разбудила меня, — я ложусь на спину, а Лиллиан кладет голову мне на живот.
— Спасение от плохого сна — самое меньшее, на что я способна ради тебя, — ее слова вызывают у меня улыбку и приятное чувство успокоения. Сон отошел.
Еще некоторое время мы разговариваем на отвлеченные темы, а затем я снова проваливаюсь в сон.
***
Бессонные ночи не проходят для меня бесследно — днем я ощущаю их последствия в полной мере. Конечно, желательно бы решить данную проблему, но я просто не способна на это. Все мои попытки закончились на дыхательной гимнастке и травяных чаях, которые я однажды нашла на кухне. Но должно результата не произошло, поэтому я забросила это дело.
— Помните, я обещала вам крутую ночевку у меня дома? Ну конечно помните, мы обсуждали ее чуть ли не каждый день. В общем, ничего не получится, — с печалью, на которую только способна, говорит Эмма и нервно помешивает какао в стаканчике.
Я устало окидываю взглядом школьную столовую, которая переполнена голодными учениками. От шума, созданного ими, звенит в ушах. Отмена этой "долгожданной" ночевки — лучшая новость за сегодня, хотя, скорее, за все последнее время. Я бы все равно на нее не пошла, сказав, что заболела, ну или придумала бы другую красочную причину. Провести ночь в компании моих друзей — не самая удачная перспектива.
— Вместо фильмов, вкусной еды и веселья придется сидеть дома с родителями. Они, наверное, опять вздумают устроить семейный вечер настольных игр, а к концу поссорятся, как обычно. Прекрасное времяпрепровождение выходных. О лучшем я и мечтать не могла, — монотонно причитает Эмма, отодвигая от себя стаканчик, на краю которого осталась практически вся ее помада. Прикусив губу, она отрешенно смотрит куда-то в сторону, скрестив руки под грудью. Видимо, ее мало интересует наша с Кейти реакция, Эмме всего лишь нужно было излить кому-то душу. А кто как не мы подойдет для этого дела.
С Эммой я познакомилась еще в средней школе, и за все это время она успела побывать и рыжей, и блондинкой, и брюнеткой, а этим летом покрасила длинные, достающие до лопаток, волосы в угольно черный цвет. Интересно, как скоро она облысеет, ведь ни одни волосы без последствий не перенесут такое количество окрашиваний.
Эмму Кампер с легкостью можно назвать привлекательной, но, на мой взгляд, все в ней через чур: слишком большие темно-синие глаза, слишком пухлые губы, слишком выразительные скулы. Она импульсивна, а порой очень эгоистична. Часто Эмма забывается и начинает говорить очень быстро и эмоционально, меняя интонацию чуть ли не через каждое предложение. Если не вслушиваться в слова — это напоминает кудахтанье.
Но проблема в том, что я не нахожусь на ферме.
— Ничего страшного, Эммс. Это ведь пустяк. Раз ночевка не сложилось, значит, так тому и быть. Говорят же, что все случившиеся — к лучшему, — произносит Кейти, стараясь успокоить мрачную, то ли от злости на родителей, то ли на весь мир, Эмму.
— Эй, народ, выглядите кислыми, — к нашему столику подбегает от чего-то слишком возбужденный Джонатан. Никто не успевает ничего ответить, как он резким движением отодвигает свободный стул, который издает неприятный скрежет по полу, и присаживается.
Джонатан из тех людей, действия которых абсолютно не подвергаются никаким прогнозам. Его жесты всегда широкие и энергичные, будто он профессиональный артист театра, а не простой школьник. — Не важно из-за чего траур, потому что сейчас я расскажу кое что такое, от чего вы будете смеяться еще месяц,— говорит он, как бы загадочно вскинув брови вверх несколько раз.
Признаться честно, мне абсолютно плевать на то, что собирается рассказывать Джонатан, однако приходится подпереть щеку рукой и изобразить на своем лице эмоцию заинтересованности. А иначе начнутся расспросы из разряда "все ли у тебя хорошо?".
Но в моей жизни никогда не бывает "все хорошо".
— Рассказывай, — говорит оживленная Эмма, кладя голову Кейти на плечо.
— И так, все ведь знают Паркера? Конечно да. Сегодня я прогуливался по школьному двору и увидел, как он играет, а точнее, брынькает на своей гитаре в компании, видимо, его подруг. Не могу точно сказать, потому что увидел их сегодня впервые. Ох, это выглядело так убого, только представьте: наш музыкантишка Паркер Сейлем в кругу верных слушательниц. Народ, я не смог просто пройти мимо, — говорит Джонатан и заливается хриплым смехом, который, видимо, не в силах остановить.
— Ну! Сначала расскажи, а потом смейся, — Эмма закатывает глаза, недовольно уставившись на парня.
— Ладно, ладно. Вы бы видели его лицо, когда я сказал, что моя восьмидесятилетняя бабушка со вставной челюстью поет получше, чем он. Кажется, у парня звезда во лбу погасла, он даже гитару чуть из рук не выронил. А его подружки заливались еще большим смехом, чем я. Черт, жаль вы, ребята, этого не видели.— После сказанного Джонатаном, Эмма и Кейти засмеялись так громко и гортанно, что на нас обратили внимание практически все присутствовавшие.
Чувствую себя омерзительно, будто в моем стаканчике вовсе был не чай, а грязь. Я не могу пересилить себя и посмотреть на искаженные от глупого смеха лица друзей, поэтому я рассматриваю свои трясущиеся от злости руки, будто это нечто важное в данный момент. Мне противно от одной только мысли, что я общаюсь с этими людьми.
Они не могут остановить смех, стирая слезинки с уголков глаз, а Эмма практически лежит на плече Кейти. Я, кажется, тоже должна безудержно хохотать, но вместо этого с силой впиваюсь ногтем в кожу руки.
Хочется закричать, а еще лучше, ударить каждого лицом об стол.
Но, опять таки, дабы не вызывать лишних вопросов я прикладываю чудовищное усилие, чтобы выдавить из себя хотя бы небольшой смешок, хотя бы одну кривую улыбку. На душе становится мерзко. От осознания собственной убогости все мои внутренности будто разрывает и выворачивает наизнанку.
Каждый день я говорю и делаю противоположное тому, что думаю, каждый чертов день предаю все, во что верю. Даже себя.
Мне жаль Паркера. Я знаю, он не плохой человек, во всяком случае, образ Сейлема не вызывает во мне отвращения. Он не заслуживает подобного к себе обращения.
Ни одна живая душа этого не заслуживает.
Мало кто в нашей школе поддерживает увлечение Паркера музыкой, хоть он и довольно таки неплохо играет. Я много раз наблюдала за тем, как он выслушивает комментарии в свой адрес. В основном отрицательные. Обычно он улыбается и говорит простое спасибо. Но ведь не зря говорят, что творческие люди чувствительны, и Паркер Сайлем относится к их числу. Если это не заметно по поведению, то если быть хоть на долю внимательнее, то можно заметить как в угасающих, с каждым пустым комментарием глазах, рушится целый мир.
Чей-то талант — это музыка, рисование, хореография, а мой, по всей видимости, — лицемерие и искусство лгать.
Не успеваю заметить, как тема разговора моих друзей снова возвращается к ночевке.
— Мы можем сходить в кино, это ведь пятница, Эммс, что думаешь? Не оставлять же тебя киснуть с родителями, — говорит Кейти, заправляя прядь волос цвета клинового сиропа за ухо.
Она перешла в эту школу два года назад и практически с первых дней влилась в нашу компанию. Насколько я помню, Кейти родом из России, а ее настоящее имя Екатерина, но выговорить это довольно тяжело, поэтому для удобства мы называем ее просто — Кейти.
Мы общаемся уже на протяжении нескольких лет, но я так и не смогла понять ее и узнать. Что она за человек? Чем она увлекается, чем живет и дышит, чем занимается в свободное время — не знаю. Иногда я замечаю, что она старается подражать Эмме, но для чего? Это глупо.
Вполне может назреть вопрос: почему я с ними общаюсь. Но ведь идеальная Диана Митчелл должна общаться с такой же идеальной, по мнению окружающих, компанией. Будь моя воля, я бы плюнула каждому из них в лицо. Да, это самое настоящее лицемерие, во всей его красе.
Но, опять-таки, будь обстоятельства моей жизни иными я бы никогда не превратилась в столь низкого человека.
— Кино... — задумчиво произносит Эмма, будто смакуя сказанное слово, — скучно, но видимо, другого выхода у меня нет.
— А ты что думаешь, Диана?
— Что я думаю? — взгляды друзей с интересом устремлены на меня, в то время как я осознаю, что совершенно выпала из темы разговора. — Наверное, это неплохая идея, — лучшее средство, когда не знаешь, что сказать — согласиться.
Это глупо и низко, я знаю.
— Тогда на следующей перемене обговорим детали, — заключает Джонатан, вставая со своего места вместе с остальными.
— Ребята, вы идите, а я закончу некоторые дела и догоню вас, — не могу больше ни секунды находиться в обществе этих лицемеров.
А чем я лучше?
— Снова бежишь в библиотеку? — спрашивает Эмма ухмыляясь. Друзья всегда посмеивались над моим усердием к знаниям.
— Да, ты права.
— Что ж, тогда до встречи, Диана, — Эмма машет мне рукой, и они скрываются за дверьми столовой.
Ох, надеюсь, она споткнется на лестнице и сломает эту чертову руку.
***
Лучшее укрытие от окружающего мира в школе — туалет. Забегаю в привычную последнюю кабинку и закрываю дверцу на щеколду. Конечно, как прилежная ученица я предупредила преподавателя о своем отсутствии на уроке, ссылаясь на сильную головную боль. Сажусь на бачок унитаза, поджимая коленки к груди и, наконец, даю волю слезам.
Как же я устала от навязчивых мыслей, от неопределенности, от постоянной лжи, во мне не осталось сил, чтобы убеждать всех, что я в порядке.
Я давно уже не в порядке
Я устала ждать рассвет, или хотя бы цунами.
Устала.
В моей жизни нет абсолютно ничего настоящего. В моей жизни нет меня. Каждый день я играю чью-то роль, но никогда не наступает конца этому спектаклю. Занавес не опускается, мне не дарят цветы, я не иду в гримерку. А есть ли вообще конец, финал? Видимо, он только один — смерть. Я бегу от этих мыслей подальше, но каждый раз они догоняют меня.
Я бы давно, не раздумывая, решилась на это, но все что меня держит — это Лиллиан. Она мой спасательный круг в океане лжи и бесконечной боли. Я стараюсь бороться с течением, волнами, захлебываюсь соленой водой. Но ведь на маленьком круге далеко не уплывешь, рано или поздно найдется волна, которая захлестнет с головой, и ты пойдешь ко дну.
Звучит пафосно и по-философски, но, черт возьми, это моя жизнь.
Мысли о рассказанном сегодня Джонатаном не дают мне успокоиться, лишь усиливая поток слез. Еще немного и я, правда , захлебнусь.
— Ничтожный человек! Ничтожество! — я даю волю эмоциям, крича в пустоту и закусывая до крови губы.
Вскакиваю с крышки унитаза и выбегаю из туалета, направляясь неизвестно куда.
***
Иду меж шкафчиков по опустевшему школьному коридору — сейчас все ученики находятся на занятиях. Момент одиночества определенно идет мне на пользу. Эмоции немного отступили, а душу уже не так терзает осознание безвыходности и собственной ничтожности. Одиночество нужно уметь ценить, уметь наслаждаться им, иначе с легкостью можно сойти с ума.
Говорят, в одиночестве ты пожираешь себя сам, а на людях тебя пожирают другие.
Чем дальше я иду по коридору, тем громче до меня доносятся какие-то странные звуки. Не могу понять что это. Похоже на шуршание.
Я заворачиваю за угол и резко останавливаюсь, так как на полу, прямо передо мной, оперевшись спиной о шкафчик сидит Паркер Сейлем. Кажется, он даже не заметил меня, ну или просто сделал должный вид.
Замечаю около него разбитую гитару, раскрытый рюкзак и какую-то тетрадь с вырванными листами.
— Это ты разбил ее? — в пустом коридоре мой голос звучит неожиданно громко, от чего я вздрагиваю.
Паркер медленно поднимает на меня взгляд, от пустоты которого я ужасаюсь.
— Я, — его краткий ответ будто разрезает висящую в воздухе тишину. — Если ты пришла с Джонатаном, то пускай выходит. Говорите, что хотели, смейтесь и проваливайте, — монотонно произносит Паркер, опираясь затылком о шкафчик. Неужели ему не холодно сидеть на полу?
— Нет, я пришла одна.
Паркер ничего не говорит, его тяжелый взгляд направлен будто в никуда.
Из моей груди вырывается шумный вздох, и я сажусь напротив парня, так же как и он опираясь спиной о железную дверцу. Школа у нас довольно большая, следовательно, и учеников не маленькое количество, поэтому шкафчики, для экономии пространства, расположены в несколько рядов.
Некоторое время мы сохраняем молчание, которое нарушают только еле уловимые голоса преподавателей, доносящиеся из кабинетов.
Мой блуждающий взгляд останавливается на Паркере, который сидит все в том же положении. Его каштановые, немного кучерявые к концам волосы, находятся в полном беспорядке, собственно, как и его жизнь.
Что уж говорить о моей.
Детальное рассматривание парня кажется мне довольно увлекательным занятием. Может это и выглядит странно, но ему, видимо, все равно.
Не могу точно определить цвет его глаз, похоже на темно-зеленый, но если повернуть голову немного в бок, то они кажутся карими. Кожа выглядит бледной и не здоровой, в некоторых местах просвечивают капилляры, видимо, он мало времени уделяет на отдых. Собственно, как и я. Бледные губы парня приотрыты, а опустошенный взгляд направлен вверх. Замечаю три небольших родинки под его глазом, расположенных в форме треугольника. Выглядит довольно необычно.
Мой взгляд плавно перемещается на небрежно лежающую на полу гитару. Наверное, в порыве гнева Паркер разбил ее.
— Зачем ты пришла, Митчелл? Уходи, — холодный тон парня возвращает меня обратно в реальность.
— Ее еще можно починить? — спрашиваю я, кивая головой в сторону инструмента.
— Отвечать вопросом на вопрос это, похоже, твоя особенность.
— И все-таки.
— Не знаю. Но не думаю, что буду заниматься этим.
— Почему?
— Я не собираюсь изливать тебе душу, Митчелл. Если хочешь плюнуть в нее — сделай это сейчас и уходи, — его грубость вполне понятна мне.
— Так можно починить или нет?
— Зачем ты пришла, Диана? — Сейлем шумно выдыхает и смотрит прямо мне в глаза. Его лицо не выражает ни одной эмоции, он опустошен.
Как и я.
Я понимаю, что он чувствует и очень хочу помочь.
— Я не желаю тебе зла, Паркер.
—Тогда я не понимаю, что ты здесь делаешь. Пришла сказать, какой я талантливый? — ядовито усмехается он.
— Нет, я бы не сказала тебе этого, — после моих слов кривоватая улыбка исчезает с лица парня. Он молча смотрит на меня, не отводя глаз. — Я бы никогда не сказала тебе, что ты талантлив только потому, что не верю в то, что талант существует. Люди смотрят на готовое произведение искусства и говорят: "Это создал одаренный человек". Но никто не думает о том, что за этим стоит двенадцатичасовая работа, бессонные ночи, минуты глубокого отчаяния. Люди просто говорят, что ты талантлив, подразумевая, что у тебя это получается просто так, это легко для тебя. Твоя музыка это не талант, Сейлем. Это труд, долгие годы обучения, огромное желание, которое, к сожалению, разбилось, как волна о скалы. Поэтому я могу лишь сказать, что твоя музыка прекрасна, пару раз мне доводилось слышать ее.
Что-то изменилось во взгляде Паркера, но он все так же молчит, обдумывая сказанное мною.
— Когда я начинал, то думал, что буду играть для себя, но спустя время мне захотелось поделиться музыкой с людьми. Но...
— Они не восприняли ее и тебя, — я перебиваю Паркера, заканчивая его мысль. Я знаю, что он собирался сказать, но не хочу, чтобы он сделал это. — Люди называют тебя сумасшедшим потому, что ты делаешь то, на что они бы никогда в жизни не решились. Это обычная людская зависть, понимаешь? Если я так не могу, то и другим не позволю. Пойми одно — люди алчны, в большинстве своем. Если они издеваются, если они против, значит ты на правильном пути, Сейлем. Но не сбивай с него себя сам.
Встаю с холодного пола и начинаю идти в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Пожалуй, я сказала все, что хотела. Я постаралась оказать ему поддержку, в которой сама так отчаянно нуждаюсь.
—Диана, — тихий голос заставляет меня на секунду остановиться, — спасибо, — я продолжаю идти, ощущая, как тепло разливается по моей душе.
Ребята, большое спасибо за ваши комментарии и поддержку! Для меня огромная радость знать, что моя история находит отклик и в ваших сердцах🖤