Глава 4
На кухне было полутемно — только мягкий свет над столешницей. Джиа села на высокий стул, тихая, всё ещё с красными глазами. Ни-ки не сказал ни слова. Просто прошёл к холодильнику, достал её ужин, поставил в микроволновку.
Двигался спокойно, уверенно, будто так и должно быть.
Пока еда подогревалась, он даже не смотрел на неё — но Джиа чувствовала его присутствие всем телом.
Когда тарелка была готова, он поставил её перед ней и сам сел напротив. Медленно, так, что у неё перехватило дыхание.
Пальцы переплёл, локти на стол, взгляд — темный, прямой.
— Ешь.
Это звучало не как просьба. Как приказ.
Джиа подняла на него глаза — коротко, с вызовом — и тут же отвела.
— Уйди,
сказала она тихо, но твёрдо.
— Потом поем. Не хочу видеть тебя.
Уголок его губ дрогнул. Не улыбка — почти насмешка.
— Хочешь ты этого или нет, — мягко, но уверенно сказал Ни-ки, — ты будешь видеть меня всегда.
Пока ты живёшь в этом доме. Пока я живу в этом доме.
А сейчас...
он кивнул на тарелку,
— я хочу убедиться, что ты всё съешь.
Она вспыхнула.
— Буду, — процедила Джиа, — только потому что ты испортил мой ужин.
Она взяла вилку. Маленькая рука сжала её слишком сильно, показывая упрямство. Джиа не поднимала на него глаз, будто боялась, что он увидит слёзы, которые ещё не успели высохнуть.
Ни-ки смотрел.
Не отводя взгляда.
Ему нравилось это — её маленький бунт, её смелость, её бессилие под маской силы.
То, как она упрямо сжимала губы.
То, как она не смотрела на него, хотя он чувствовал: она знает, что он наблюдает.
Ему нравилось, как двигаются её тонкие пальцы, как вилка дрожит в руке, когда она старается скрыть обиду.
Не ненависть он видел в её лице — а ту трепетную, сложную эмоцию, которую сам не называл.
Она росла — слишком быстро, слишком красиво — и всё это происходило у него на глазах.
Ни-ки знал: он причинил ей боль.
Знал, что должен извиниться.
Но его гордость...
его характер...
его тёмная сторона...
не позволяли произнести ни слова.
Поэтому он выбрал действие.
Подогреть еду.
Заставить её поесть.
Остаться рядом.
Это было его «прости». Но сказанное молча.
Он наблюдал, как она делает очередной кусочек, уже спокойнее, и в глубине его взгляда теплилось что-то нежное, запретное.
Что-то, что он сам боялся признать.
Когда Джиа доела, Ни-ки вдруг понял, что слишком долго смотрел на неё — слишком внимательно, слишком мягко, как не должен.
Осознание обожгло его. Он резко отодвинул стул, словно ломая только что созданную тишину.
— Помой посуду. И иди спать, — бросил он уже ледяным тоном.
Он почти вышел из кухни, когда за его спиной тихо, но чётко прозвучало:
— А извиняться ты не будешь?
Он застыл.
Это в ней и бесило его больше всего — эта дерзкая уверенность, которая никак не вязалась с её возрастом.
Это то, как она смотрела на него — не как на брата, никогда.
Как говорила с ним, будто они одного уровня.
Как будто он не старше её, не сильнее, не опаснее.
Ни-ки развернулся.
Сделал два медленных шага.
И уже через секунду оказался настолько близко, что Джиа почувствовала его дыхание на своей щеке.
Ей пришлось поднять голову, чтобы увидеть его глаза — тёмные, тяжёлые, давящие.
Она была меньше его, легче, слабее — и он это знал.
— То, что я сказал за ужином, — чистая правда, — произнёс он, наклоняясь чуть ниже.
— Джиа... не будь тупой.
Ты же не ждёшь, что я когда-нибудь попрошу у тебя прощения... за всё, что делаю с тобой.
Он смотрел на неё секунду — долго, изучающе.
На её глаза, наполненные обидой.
На пухлые губы, которые она прикусила, пытаясь не расплакаться.
На её дрожащие пальцы, спрятанные под столом.
Ни-ки знал, что делает ей больно.
И всё равно продолжал.
Он неожиданно отстранился, словно выдернув себя из её пространства.
Джиа едва дышала.
— Почему ты так меня ненавидишь? — выдохнула она.
— Разве я... не твоя сестра?
Он остановился в дверном проёме.
Даже не обернулся полностью — только повернул голову, будто это слово ударило по нему слишком резко.
— Джиа, — его голос был тихим, глухим, почти опасным.
— Ты никогда не будешь мне родной.
И сестрой — тем более.
Так что забудь.
Если думаешь, что мы когда-нибудь станем близки... он усмехнулся уголком губ, но взгляд оставался ледяным,
— ты ошибаешься.
Он вышел, оставив её одну в огромной, пустой кухне.
Джиа стояла неподвижно.
Пытаясь понять:
что она сделала? за что он так с ней? почему он так ломает её каждый раз?
Она могла бы сказать маме, пожаловаться, уйти — но её мать любила господина Наоки.
А Джиа никогда не собиралась рушить это счастье.
Поэтому она молчала.
И терпела.
Даже если сердце болело всё сильнее.
______________________________________
Ненависть Ни-ки к Джие родилась задолго до того, как она впервые ступила на порог их дома.
Она появилась ещё тогда, когда пятнадцатилетний Рики стоял на лестнице старого особняка и слышал, как его мать собирает вещи, бросая в чемодан жизнь, которая рушилась у него на глазах.
Он помнил слёзы.
Помнил крики.
Помнил, как его отец впервые поднял голос — не на него, а на ту женщину, которая была его миром.
И вот через несколько месяцев в их особняк вошла другая женщина.
Мария.
Красивая. Спокойная. Улыбающаяся.
А рядом — она.
Маленькая девочка с большими глазами и чемоданом, который катился по мрамору, будто звук новой главы, которую он не просил.
Джиа стала символом того, что украло у него семью.
Он был уверен:
его отец развёлся с его матерью ради Марии.
А значит — ради Джии тоже.
Ради этого нового «идеального» семейного пазла, в котором места для Ни-ки уже не было.
Он ненавидел её не за слова, не за поступки.
Он ненавидел сам факт её существования.
Когда она улыбалась — он видел, как его мать плакала.
Когда она пыталась говорить по-японски — он вспоминал, как когда-то учил язык вместе с мамой.
Когда она садилась за стол рядом с ними — он ощущал пустое место, оставшееся от женщины, которая ушла.
Она была напоминанием.
О предательстве.
О разбитой семье.
О том, что его отец смог дать любовь кому-то ещё... не ему.
И даже если Джиа ничего плохого не сделала,
даже если она была просто ребёнком —
Рики не мог этого видеть.
Для него всё было проще:
жила их семья → появилась она → семьи нет.
Такой логики было достаточно, чтобы сделать её мишенью.
Холод — защита.
Злость — привычка.
Боль — причина, о которой он сам не хотел думать.
Он не знал правды.
Он не знал, что его мать изменила отцу.
Что всё давно было разрушено, ещё до прихода Марии.
Он знал только одно:
с приходом Джии исчез его мир.
И он никогда не собирался прощать её за это.
_____________________________________
Вечер в особняке был тихим, почти ленивым. Джиа сидела в своей комнате, читая учебник, когда услышала шум внизу — голоса, смех, шаги.
Она выглянула в коридор.
Гости.
У Ни-ки редко кто-то бывал дома — значит, это важные люди для него.
Она спустилась только затем, чтобы взять воду из кухни, но по пути столкнулась с ними.
Трое парней стояли в прихожей, смеясь о чем-то своём.
Джейк — с широкой улыбкой.
Сонхун — спокойный, внимательный.
Хисын — с чуть насмешливым взглядом.
И в центре — Ни-ки, всё такой же уверенный, холодный, будто даже дома он держал дистанцию со всем миром.
Первым её заметил Джейк.
— О? — он вскинул брови. — Не знал, что у тебя есть сестра.
Ни-ки бросил взгляд на Джию. На секунду — всего одну — в его глазах мелькнуло узнавание. Но он тут же погасил его ледяным равнодушием.
— Она не сестра, — сказал он спокойно. — Она мне никто. Мы просто живём в одном доме. Не видел смысла рассказывать о ней.
Джейк удивился.
Сонхун чуть приподнял бровь.
Хисын промолчал, но на лице проскользнула тень.
А Джиа...
Сделала глубокий вдох, чтобы не выдать, как больно резанули его слова.
Она вежливо поклонилась:
— Приятно познакомиться.
И ушла. Не побежала — ушла. Гордой осанкой. Но сердце сжималось так, будто он снова ударил её туда, где уже болело.
Как только дверь кухни закрылась за ней, раздражение Ни-ки улеглось, но сделало это слишком поздно — она уже слышала всё, что должна была услышать.
Они переместились в зал.
Ребята сидели полукругом, и именно тогда Сонхун вдруг спросил:
— Сколько ей лет? Она красивая.
Ни-ки резко поднял взгляд на него.
Холодно.
Жёстко.
Почти угрожающе.
— Шестнадцать, — бросил он. — И держитесь от неё подальше.
— Почему? — усмехнулся Хисын. — Она выглядит милой.
— Потому что вы понятия не имеете, какая она на самом деле, — Ни-ки скрестил руки, словно закрывая тему. — Не такая уж она и хорошая, как может показаться. И вообще...
Он замолчал на секунду, скрывая то, что вспыхнуло внутри него при словах «красивая» и «милая».
— ...пусть она мне и не родная, фамилию мою носит. Так что она — вне выбора. Не трогать её.
Джейк фыркнул:
— Звучит как ревность
Ни-ки бросил в него взгляд:
— Нет.
Пауза.
— Просто она проблема. И точка.
Но где-то в полутёмной кухне, Джиа всё ещё стояла, сжимая стакан в руках.
Она услышала его ровный голос.
Его холод.
Его презрение.