Глава 29
У будущих трагедий тихое начало.
Далеко за пределами муравейника судеб, Люмизола, в другом королевстве, названном Тана из-за одноименного необъятного озера посередине, шла своя неспешная жизнь. Каждый день, проведенный на берегу озера, был тихим благословением для тех, кто устал от суетной жизни.
Тану называли пресным морем — по нему плавают корабли, образуя длинные торговые пути, а если смотреть на озеро с берега, то казалось, что оно бесконечно.
От прохладного воздуха по спине бежали приятные мурашки. Весь день смотреть бы на спокойную Тану, как небо соревнуется с водой, что голубее, а солнце не плавит голову, и не так холодно, когда хочется сжаться.
Девушка переместила взгляд на играющих в воде ребят: безмятежные брызги, сверкающие на утреннем солнце, заразительный смех и громкие, различимые даже с такого расстояния, возгласы. Семерия криво улыбнулась и резко отвернулась от обжигающей жизни. Чужая радость рождала в ней двоякое чувство: ей хотелось прикоснуться к ней, но она не имела права.
Ее мама прикована к постели и страдает. Нельзя в такие моменты радоваться. И оставлять надолго тоже.
Девушка встала, последний раз проводила взглядом любимое озеро и побрела по холму к одинокому, гниющему дому на вершине. По пути ее внимание привлек необычный цветок. Она никогда раньше не видела, чтобы они росли здесь. Белые листочки, по краям они приобретали багровый оттенок.
«Кровавый платок», — Семерия отвернулась и видела лишь маленький, пропитанный смертью дом.
Дом, где она нужна.
— Я пришла! — крикнула Семерия, прошла несколько шагов по протяжно стонущему полу, и вдруг ее нога с треском провалилась под треснувшей древесиной. Девушка выдернула ногу и с досадой посмотрела на красные линии на белой коже, которые стремительно стекали к пятке.
Стараясь не шипеть от боли, чуть прихрамывая, она дошла до комнаты мамы, открыла дверь, и кислый, тошнотворный запах окатил ее. Девушка справилась с подступающей желчью и прохрипела:
— Мама, я тут.
Женщина, лежащая на кровати, едва напоминала ее. Темные длинные волосы слиплись в жирный ком, на месте цепких, угольных глаз зияли мокрые дыры, в которых набирался гной, а вечную улыбку, несмотря на их бедность, заменила непроходимая агония. Вся кожа была в кровавых волдырях, и Семерия невольно коснулась своей руки. Если бы она могла помочь ей, но даже целители разводили руками.
Им дали единственный совет — не пересекаться с другими, не заражать остальных.
— Мама? — девушка подбежала к чересчур неподвижной больной, легонько потрясла ее, натянув тряпочку на руку, чтобы не касаться ее. Женщина простонала, и Семерия отпрянула.
— Доченька. Ты?
Девушка все еще не могла привыкнуть к новому голосу мамы, все казалось, что кто-то вселился в нее, не иначе, как демон, пытающийся повторить ее голос.
— Я тут, мама.
— Семерия, мне снился отец.
Пустота внутри больно дрогнула. Отец — незаживающий шрам. Он погиб в войне с Заостренными Копьями — соседним королевством на западе Таны, народ которого был вытеснен с берегов озера.
Она смутно помнила то туманное утро: бледная, дрожащая мама обнимала мужа, не желая его отпускать. Затем отец опустился к ней, гладя по голове:
— Я скоро вернусь и куплю тебе самую красивую куклу, — он улыбался, выглядел беспечным, и поэтому маленькая Семерия думала, что все будет хорошо. Отец ее никогда не обманывал. Она любила куклы и ждала, когда он вернется.
Но им не вернули даже останки. А с его смертью началась нескончаемая нищета.
— Шум Таны, — бредила женщина сквозь нескончаемые стоны.
— Да, мама?
То, что она узнала ее и вспомнила сон про отца — чудо. Чудо, от которого лишь гадко на душе.
И сейчас снова. Дурацкий шум Таны и, мол, ее кто-то ждет на водной глубине. Семерия коснулась руки мамы, с опаской глядя на красные, вздутые шары на коже.
Мама будто очнулась от касания. Она простонала:
— В шкатулке… ключ от шкафа. Там все, что осталось, — Семерия смогла различить слова.
— Разве у нас что-то могло остаться? — криво улыбаясь, спросила Семерия.
— Открой.
Шкатулка — небольшой деревянный короб, в котором был только ключ, — лежала возле кровати. Шкаф был в углу той же комнаты. Девушка открыла его, и он оказался почти пустым: только какая-то тряпка и висящее белое платье. Семерия не смогла сдержать слез: мама продала почти все, что могла, даже свое тело, но с этой вещью расстаться она не смогла.
Семерия взяла тряпку и поняла, что в нее что-то укутано. Развернув, она увидела темно-багровый стеклянный пузырек, содержимое которого было покрыто маленькими белыми трещинами.
«Что это? Такое холодное... оно заморожено?»
— Надо было дать отцу. Надо было... — в бреду и агонии прокричала мама, ее затрясло, и она повернулась на другой бок, сжавшись в комок.
— Мама, что это за пузырек?
— Шум Таны...
Семерия пожала плечами и отложила его. Она смотрела, как боль крутит маму по кровати, и поймала себя на страшной мысли: она желает ей смерти. Лишь бы ей стало легче.
— Семерия, ты плачешь? — вдруг ясность снова вернулась к женщине, услышавшей всхлипы дочери.
— Мама, прости меня. Прости!
Больная застыла, и Семерия тоже. Эти несколько секунд закружили ей голову, ей казалось, что она сама скоро умрет, так сильно давили на сердце мучения мамы.
— Кровь предка, легерия. Храни его… чтобы сохранить семью, — внезапно захрипела она и начала демонически кашлять.
— Какая кровь?
— Надо было дать отцу.
Взгляд Семерии устремился к пузырьку. Неужели это?
— Мама, откуда у нас кровь легерия?
Ответа повис протяжным стоном. Больше она не приходила в себя, проваливаясь то в агонический сон, то впадая в бред с нескончаемым шумом Таны. Девушка беспомощно меняла тряпки, убирала гной из глаз и мечтала, чтобы это закончилось.
Наступил полдень. Семерия взяла медяк, надеясь, что сможет выкупить хлеб, который скоро испортится.
На торговой площади ее сторонились, потому что пересекаться с работницей кладбища — плохая примета. А болезнь мамы отдаляла ее еще дальше от людей.
— Здравствуйте, у вас есть хлеб, который скоро испортится? — подошла она к очередному торговцу, Витору.
Мужчина долго сверлил ее взглядом, и девушка уже собиралась развернуться, ожидая, что ее прогонят, но он, вздохнув, дал ей половину булки.
Семерия протянула монету, но мужчина покачал головой.
— Тебе и так тяжело, оставь себе.
— Спасибо, — Семерия поклонилась и поспешила подальше отсюда. Люди вызывали у нее желание бросить в них чем-то потяжелее. Будто она что-то купит на эту никчемную монету. Словно эта булочка с ее ладонь прокормит больную маму.
— Если бы я знала, что все так обернется, я бы ни шага не сделала на это кладбище! — выкрикнула она, когда отошла достаточно далеко, чтобы ее никто не слышал.
Пока она шла обратно домой, из головы не выходил пузырек с кровью. Если это и правда кровь легерия, может ли она выпить ее и получить новые способности?
Девушка покачала головой. Даже если это правда, она не сможет пить кровь других людей.
А если она сможет вылечить маму? Какие вообще бывают легерии? Семерия пыталась вспомнить хоть один пример.
Точно! Тот, который превратил страну в белую пустыню своей силой. Она слышала это от своих бывших друзей. Но песок никак не поможет маме. Зачем она рассказала про эту кровь? Разве можно позволить себе или родному стать легерием?
Девушка уже подходила к их одинокому домику на холме.
А если бы отец выжил, став легерием, разве это не лучше, чем жить вот так?!
...
К вечеру Семерия отправилась на кладбище. В ее обязанности входило омывать трупы, подготавливать их к погребению и уборка могил. Она чувствовала сверхъестественный холод пузырька, который лежал в ее кармашке.
Мама так и не очнулась, и казалось, что ей стало намного хуже, чем за последние дни.
«А я торчу здесь, вместо того, чтобы быть с ней», — Семерия с особым энтузиазмом вырывала сорняки, выросшие на могиле.
Сзади нее раздались шаркающие шаги. Мужчина без волос, который из-за натянутой на лицо сероватой кожи походил на мертвеца больше, чем местные покойники, стоял и наблюдал за ней серыми, угасшими глазами.
— Помоги донести, — только и сказал он, когда она заметила его.
— Слушаюсь, мастер Ройик.
Нести надо было девушку чуть старше Семерии. Ее тело покрывали те же волдыри, что и маму.
— Не прикасайтесь к ним! — предупредила она, когда могильщик Ройик схватил труп за ноги.
— Плевать, бери, и несем скорее.
Семерия натянула рукава и ими обхватила руки мертвой девушки. Она оказалась совсем легкой.
— От чего эта болезнь? — спросила вслух девушка, переводя дух, когда они отнесли умершую.
— Эта уже третья. И тоже была шлюхой. Видимо, боги чистят мир от гнили.
Семерия промолчала, лишь взгляд ее темных глаз свирепо вонзился в спину могильщика. Увидь он ее сейчас, больше не поворачивался бы к ней спиной.
— Впрочем, даже они не заслужили такой участи. Надеюсь, это скоро закончится.
— И долго они так прожили?
Ройик рассмеялся, коротко и скрипуче.
— Вот эта пару дней прожила, как начались симптомы. Другие чуть больше.
«Мама две недели терпит», — Семерия прижала руку к карману, нащупывая холодный пузырек.
А что, если рискнуть будет уже поздно?
Пробыла на кладбище Семерия всю ночь. Такая ночная работа помогала защитить могилы от воров и не мешать дневным посетителям. Домой девушка брела пьяной походкой: даже могильщик Ройик заметил, как она истощена.
Но в ее раньше тускнеющих глазах появился блеск. Надежда на изменения, которые она сжимала в своем кулачке.
Семерия прошла мимо разваливающегося дома и дошла до берега Таны. Она опустила ноги в холодную воду, и та вернула ей онемевшую после бессонной ночи ясность ума.
«Если меня не станет, миру не будет хуже. Если это не поможет — я хотела бы стать частью Таны», — Семерия распечатала пузырек, и холод внезапно исчез. Ноздри наполнил металлический запах, густая кровь медленно стекала по стеклянной стенке.
Девушка судорожно вздохнула, осмотрелась. Никого в такую рань еще не было. Она поднесла пузырек к губам, замерла, смотря на серое небо. Затем весь мир сузился до одной багровой точки, что она держала возле рта. Один глоток изменит ее.
Она резко отложила пузырек, схватилась за грудь, пытаясь отдышаться. И слезы нескончаемым потоком хлынули на ее исхудавшее лицо.
— Я себя настолько ненавижу, что хочу заменить этим? — гнусаво спросила она у озера, рука готова была бросить пузырек подальше в воду, но, вспомнив маму, девушка остановилась.
Что бы сделал отец? Одобрил бы ее шаг?
И Семерия осознала: она не узнает, потому что ему не дали рискнуть. Он мог быть сейчас жив и стоять рядом, и она бы любила его, будь он даже кровососом. И мама ее тоже полюбит, если получится спасти.
Девушка залпом выпила содержимое. На вкус металлическая, слегка сладковатая. Она сморщилась, тошнота стала подкатывать, но вдруг в ее теле что-то изменилось. Что-то новое, но она не могла понять что именно. Ее собственная кровь внутри стала покалывать, словно по сосудам текли иглы, и в момент, когда боль стала невыносимой, все резко прошло.
Легкий ветер гладил ее длинные волосы, прохладная вода мочила ноги, а небо обещало скорый дождь. Семерия не шевелилась, лишь прислушивалась к себе и новой жажде. Ее отрешенный взгляд скользнул по водной глади, и вдруг она заметила яркий, словно частицы солнца, дождь, только капал он в обе стороны. Она смотрела на это, приоткрыв рот.
Откуда-то девушка знала, что видит. Это покидающие людей души. И возвращающиеся в новую жизнь.
Она вышла на берег, и под ее ногами начали вырастать белые цветы.
— Стой! Как остановить это?! — она чувствовала, как каждый цветок отнимает часть ее крови.
Семерия сосредоточилась, стараясь обуздать внутреннее цветение, сделала осторожный шаг. Цветок не появился. Еще один.
Шаг за шагом, она двигалась вперед, сосредоточившись на новом чувстве так сильно, что едва не врезалась в дверь. Она вбежала в мамину комнату и увидела едва тлеющие точки-угольки в ее груди. Семерия упала на колени, крик застрял в горле, и она лишь еле слышно хрипнула.
Ей больше не нужно было касаться мамы, проверять ее дыхание, чтобы понять, жива она или нет. Семерия теперь видела: душа мамы покинула тело, оставив лишь несколько самых важных воспоминаний. Самое личное ненадолго остается в теле, но потом тоже покидает его. Откуда-то она теперь это знала.
— Мама, — простонала Семерия. — Что мне делать? Мама...
Девушка встала и на непослушных ногах подошла к телу. Проверила дыхание, пульс, сердце, потолкала. Не жива… И правда… Не жива?
Схватившись за волосы, Семерия начала в слепой ярости рвать их, выкрикивая:
— И последнюю ее ночь я была на кладбище?! Почему все так? Почему?!
Светлые точки в маме угасали на глазах. Это остановило ее. Она отбросила пучки волос, подползла к маме и снова коснулась ее, позволяя цветению внутри бушевать с новой силой.
Труп матери покрылся белыми цветами, вырастающими из ее плоти. Кислая гниль смешалась с ароматом, угли внутри перестали гаснуть. Белые лепестки впитывали остатки души, не давая ей рассеяться окончательно. Мама вдруг приподнялась, заставив Семерию отпрыгнуть.
— Дочь моя, ты где? — захрипела ожившая женщина.
...
Рандевальд ненавидел грязь дорог. Была бы его воля, он ездил бы только в каретах. А стоны мальчика утомили его сильнее, чем непрекращающийся солнцепек.
Рыжеволосый легерий с ножницами хотел, чтобы Мурис, мальчик из Весницы, которому стражники сломали ноги, увидел мир. Такой, каким видит его Рандевальд: сотканный из историй, в которых ложь переплетается с правдой. Но мальчик не выдерживал дороги, замедлял. Ноги, к которым привязали дощечки, требовали покоя.
И вот они вновь остановились, потому что Мурис уже терял сознание от боли.
— Я бы оставил тебя дома, но ты уже запустил цикл ненависти. Зло непременно возвращается, если его совершить.
— Папа говорил, что добро тоже, — пробормотал Мурис. Казалось, что за эти несколько дней пути мальчик повзрослел на пару лет. Взгляд опустошенный, безразличный — как у мужчины, вернувшегося с войны и обнаружившего, что его родной дом сожгли.
— Добро тоже... — повторил Рандевальд, разжигая костер. — Как ты думаешь, Энрик был добрым человеком?
— Да. Наверное... — Рандевальд научил Муриса сомневаться. Даже в самых очевидных вещах.
— Я тоже так думал. Он описывается, как герой, который избавил мир от легериев. В каком-то смысле это правда: Кровавый Мрак прекратился, легерии спрятались. И...
— Я не знаю про Кровавый Мрак, — признался Мурис.
— Какое невежество. А ты хоть знаешь, какая сейчас эпоха?
Мальчик задумался.
— Эпоха Энрика? — предположил он.
— Неверно. Энрик умер более полутора тысяч лет назад. После него началась эпоха Ордена, его наследия.
— Я почти угадал! Значит, эпоха Ордена!
— Неверно! — Рандевальд зажег пламя и сел напротив мальчика. — Сейчас эпоха крупных королевств. Ты слишком молод, поэтому не застал последние остатки бывшей власти Ордена. От них избавились как от рудимента. Но правда в том, что это позволило легериям взять власть обратно в свои руки.
Мальчик слушал, не отрывая глаз от Рандевальда, и временами хмурился.
— Надо знать историю мира, хотя бы такую масштабную, как Кровавый Мрак, Мурис. Время, когда каждый второй был легерием, и казалось, что человечество, опьяненное кровью, сотрет само себя с лица земли. В те времена были глупцы, что не принимали легерийство и пытались бороться собственными силами. Вижу, у тебя вопрос?
— А что делали ателиосы?
— А их еще не существовало.
Рандевальд улыбнулся, видя, как на сосредоточенном лице мальчика выползло удивление.
— Не зря же Энрика называют Первым Ателиосом. Он был одним из тех глупцов. По официальной истории, он тренировал всю жизнь свое тело где-то в укромном месте, пока не довел силу кулака до сверхчеловеческой силы: одним ударом он расколол булыжник, ростом выше него. И внезапно открыл в себе ту же силу, что и легерии, но не тратил на это кровь. Остается лишь один вопрос: почему до него не было ателиосов? Чем Энрик такой особенный?
— Если он убивал легериев, значит, он был за добро!
— Да, он делал все из благих побуждений. Но нет ничего хуже благого зла.
Рандевальд застыл, прислушиваясь к шуму ветра. Он сам идет по этому же пути.
— Впрочем, давай лучше выспимся.
— Но мне интересно!
— В следующий раз, Мурис.
Весь веселый азарт резко исчез с лица парня, а мальчик не хотел спать и не понимал, почему Рандевальд не продолжил рассказывать.
Сам легерий взял небольшой котелок и пошел к ручейку неподалеку. Он окунул руку в холодную воду, умыл лицо и зачесал волосы назад.
Рандевальд был уверен, что ни с кем не стоит делиться его версией Энрика, пока он не будет уверен в своей правоте. Не будет уверен в том, что герой Энрик на самом деле устроил крупнейший геноцид в истории и остался героем в глазах выживших.