зеркало
Где-то за городом. Квартира знакомого Мэтта.
11:42 утра.
— Ты достал?
Мэтт плюхнул на пол два пакета и выдохнул с видом человека, который только что сбегал на край света и обратно.
— Достал. Еда, бинты, антисептики, — он покопался в пакете и вытащил помятую коробку. — И это. Попросил знакомую парикмахершу, она собрала по салонам. Краска, ножницы, всё как ты просила.
Рин взяла коробку. Открыла. Посмотрела на тюбики с тёмной краской, на острые ножницы, на перчатки.
— Спасибо.
— Не за что, — Мэтт плюхнулся на продавленный диван. — Там, кстати, очереди за хлебом нет, все спокойно. Но патрулей больше стало. Сальваторе явно кого-то ищут.
— Нас ищут, — поправил Мелло из угла.
Он сидел на подоконнике — в этой квартире было окно, настоящее окно, выходящее во двор. Роскошь. И он, как обычно, контролировал периметр.
Мэтт глянул на него и присвистнул:
— О, смотрите, пациент ожил. Уже на окно залез. Через неделю воевать побежит.
— Я уже воевать могу, — огрызнулся Мелло, даже не обернувшись.
— Ага, вижу. Только с повязкой под футболкой и мордой белее мела. Красавец.
Рин слушала их вполуха. Смотрела на коробку в своих руках.
Тёмный. Родной.
Она не красилась в тёмный уже лет пять. Светлый стал частью её образа — медсестра Рин Харт, блондинка с копной волос, которую все запомнили. Которая нашла его у дверей больницы.
Той Рин Харт больше нет.
— Пойду в ванную, — сказала она, поднимаясь.
Мелло повернул голову.
— Зачем?
— Хочешь посмотреть? — огрызнулась она. — Стричься и краситься.
— Не шуми.
— Буду тихо.
Она скрылась за дверью.
В ванной было тесно, сыро, на стене висело мутное зеркало в потёках. Рин включила свет, тусклую лампочку под потолком, и посмотрела на себя.
Из зеркала на неё смотрела чужая.
Опухшие глаза. Тёмные круги. Синяк на скуле — когда успела поставить, уже не вспомнить. Волосы — когда-то ухоженные, светлые, уложенные — теперь висели грязными патлами, спутанные, безжизненные.
Она смотрела на себя и не узнавала.
— Господи, — прошептала она. — Кто ты?
Зеркало молчало.
Она села на край ванны, сжимая в руках ножницы. И вдруг поняла, что не может дышать.
Воздух кончился. Лёгкие сжались. В глазах защипало.
— Нет, — сказала она вслух. — Нет, не смей. Не сейчас.
Но тело не слушалось.
Она согнулась, закрыв лицо руками, и заплакала. Не красиво, не кинематографично — навзрыд, без звука, потому что нельзя шуметь. Плечи тряслись, дышать было больно, слёзы текли сквозь пальцы, смешиваясь с грязью на лице.
Она устала.
Устала бояться. Устала бежать. Устала доказывать. Устала быть сильной. Устала быть той, кого не сломать.
Она хотела домой. В свою маленькую квартиру, к своей сломанной вешалке, к тёте Зине с пирожками, к дурацким ночным сменам и противному кофе из автомата.
Но дома больше не было.
— Рин? — голос Мэтта из-за двери.
Она замерла. Зажала рот рукой.
— Там это... ты как? Долго ещё?
Она сглотнула. Вытерла лицо. Сделала вдох. Ещё один.
— Нормально, — ответила она хрипло. — Ещё немного.
— Ладно. Если что — я рядом.
Шаги удалились.
Она сидела на полу в ванной, смотрела на свои дрожащие руки и понимала: обратной дороги нет.
---
— Долго она там? — спросил Мелло, когда Мэтт вернулся в комнату.
— Полчаса, может. — Мэтт покосился на закрытую дверь. — Слышал?
— Что?
— Не придуривайся. Ты всё слышишь.
Мелло молчал.
Мэтт вздохнул, подошёл к окну, встал рядом.
— Может, зайдёшь? Скажешь что-нибудь... ну, человеческое?
— Зачем?
— Затем, что она там ревёт. В три ручья. А ты тут сидишь, как каменный идол.
— Она должна сама, — жёстко ответил Мелло. — Если не справится — значит, не место ей здесь.
Мэтт посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты безнадёжен, знаешь? Она из-за тебя в это вляпалась. Из-за тебя дом потеряла. Из-за тебя стрелять учится и волосы стрижёт. А ты — "должна сама".
— Я её не звал.
— А она не просила себя спасать, — Мэтт развернулся к нему. — Но ты ворвался в её жизнь, и теперь она здесь. С нами. В дерьме по уши. И вместо того, чтобы поддержать, ты её дожимаешь. Ты хоть понимаешь, что если она сломается — это будет на тебе?
Мелло сжал челюсть.
— Если она сломается — значит, она слабая. А слабые здесь не выживают.
Мэтт покачал головой.
— Иногда я жалею, что связался с тобой.
— Иногда я тоже.
Они замолчали.
Из ванной всё ещё не доносилось ни звука.
---
Дверь открылась через час.
Рин вышла и остановилась на пороге.
Волосы — короткие. Неровно обрезанные, потому что стригла сама, без зеркала, на ощупь. Где-то длиннее, где-то короче, но это было неважно. Тёмные. Мокрые после мытья. Родные.
Глаза красные, опухшие, но сухие. Лицо злое. Уставшее. Другое.
Она смотрела на них, и в этом взгляде не было ничего от прежней Рин.
Мэтт присвистнул.
— Ничего себе перемена. Тебя теперь мама родная не узнает. Вылитая панкуха из девяностых.
Рин прошла мимо него, мимо Мелло, даже не взглянув. Села на ящик, взяла пистолет, который оставил Мэтт, и начала разбирать. Молча. Механически. Пальцы двигались сами — Мэтт хорошо научил.
Мелло смотрел на неё.
На короткие тёмные волосы. На то, как она сидит — сжавшись, но не сломленная. На руки, которые уже не дрожат.
— Так лучше, — сказал он.
Рин подняла голову. В глазах пустота.
— Я не для тебя старалась.
— Знаю. Но так лучше.
Мэтт переводил взгляд с одного на другую. Потом не выдержал:
— Какие вы красивые. Прямо голливудская пара. Он — злой блондин с криминальным прошлым, она — бывшая блондинка с пистолетом. Джентельмены удачи, блин.
— Заткнись, — в один голос сказали Рин и Мелло.
Мэтт поднял руки.
— О, заговорили синхронно. Прогресс.
Рин фыркнула. Коротко, зло, но это было похоже на смех.
Мелло отвернулся к окну.
— Есть будем? — спросил Мэтт, разбирая пакеты. — Я там нормальной еды притащил. Не консервы.
— Буду, — ответила Рин.
Она встала, сунула собранный пистолет в карман и пошла к столу.
Мелло проводил её взглядом.
Что-то изменилось. Он не мог понять, что именно, но точно знал — прежней Рин больше нет.
И почему-то это его не пугало.
---
Ночью он не спал.
Сидел на подоконнике, смотрел на звёзды и думал о том, что впервые за долгое время не знает, что будет завтра.
Рин спала на диване. Дышала ровно, иногда вздрагивала во сне.
Мэтт храпел в углу.
Всё было неправильно. И всё было — правильно.
Мелло посмотрел на свои руки. Швы заживали. Силы возвращались. Скоро он снова сможет драться в полную силу.
А значит — скоро они снова пойдут в бой.
Он перевёл взгляд на Рин.
Короткие тёмные волосы разметались по подушке. Лицо во сне казалось спокойным — впервые за много дней.
— Посмотрим, что ты за зверь, — прошептал он. — Посмотрим.