Чужой
06:42 утра.
Рин ненавидела утро после ночной смены.
Тело требовало кровати, глаза слипались, а кофе в триста пятьдесят седьмой кружке за сутки уже не спасал — только раздражал желудок. Но уйти она не могла.
Потому что в двадцать третьей палате лежал он.
Мелло.
Рин уже пять раз за ночь заходила его проведать — проверить давление, температуру, повязку. Формально это входило в её обязанности. Неформально... она просто не могла успокоиться.
Он спал беспокойно. Метался, что-то бормотал по-английски, иногда срывался на испанский — Эмма разобрала пару ругательств и слово «maldita» (проклятие). Его светлые волосы разметались по подушке, делая его почти безобидным.
Почти.
Рин видела его руки. Даже во сне они сжимались в кулаки. Привычка драться. Или убивать.
— Харт, ты домой? — Моррисон появился в дверях ординаторской, уже переодетый в гражданское. — Смена закончилась двадцать минут назад.
— Иду, — соврала Рин, не отрывая взгляда от монитора.
Моррисон проследил за её взглядом и тяжело вздохнул.
— Он не твой пациент. Передай смену дневной медсестре и иди спать.
— Он мой пациент, — упрямо возразила Рин. — Я его привела.
— И спасла ему жизнь. Гордись. А теперь — домой.
Моррисон ушёл, хлопнув дверью.
Рин посидела ещё минуту, допивая остывший кофе, и всё-таки встала. Ладно. Она зайдёт в последний раз, проверит капельницу и уйдёт.
Она толкнула дверь двадцать третьей палаты.
Кровать была пуста.
Простыни сбиты, одеяло валяется на полу, капельница сорвана — игла болтается на штативе, из неё тонкой струйкой капает физраствор.
— Чёрт! — выдохнула Рин.
Она вылетела в коридор, лихорадочно оглядываясь. Входная дверь — направо. Лифты — налево. Лестница — в конце коридора.
Тишина.
А потом — шорох.
Слева. Из подсобки.
Рин рванула туда, распахнула дверь и...
— Ты!
Мелло стоял у окна, пытаясь открыть заклинившую раму. Его лицо было белым как мел, на боку сквозь больничную рубашку проступало алое пятно — швы разошлись. Он тяжело дышал, но в глазах горела всё та же дикая, злая решимость.
— Отойди, — рявкнул он, дёргая раму. — Не лезь.
— Ты идиот! — Рин захлопнула дверь и бросилась к нему, хватая за руку. — У тебя швы разойдутся, ты истечёшь кровью раньше, чем выйдешь на улицу!
— Плевать, — он отпихнул её, но сил почти не осталось — Рин даже не покачнулась. — Мне нельзя здесь быть. Они придут.
— Кто «они»?
Он не ответил. Рванул раму так, что стекло жалобно звякнуло.
Рин сделала то, чего он явно не ожидал.
Она схватила его за подбородок и развернула к себе.
— Смотри на меня.
Он замер.
Их лица были в сантиметре друг от друга. Рин видела расширенные зрачки, испарину на лбу, сухие потрескавшиеся губы. Он был на пределе. Ещё немного — и упадёт.
— Там, — она кивнула на окно, — улица. Холодно. Ветрено. У тебя нет обуви, нет документов, нет денег. И ты истекаешь кровью. Сколько ты протянешь? Десять минут? Двадцать?
— Достаточно, — выдохнул он, но в голосе не было уверенности.
— Чтобы что? Упасть замертво в ближайшей подворотне?
Она не отпускала его лицо, и он вдруг перестал вырываться. Просто смотрел на неё своими светлыми глазами — растерянно и зло одновременно.
— Зачем тебе это? — спросил он тихо. — Я тебе никто.
— Ты мой пациент, — ответила Рин так же тихо. — Пока ты в этой больнице — ты моя ответственность. А я своих не бросаю.
Он дёрнул губой — то ли усмешка, то ли судорога.
— Дура.
— Идём, — она перехватила его руку и закинула себе на плечо. — В палату. Быстро.
Он не сопротивлялся. Потому что сил действительно не осталось.
---
Когда Рин уложила его обратно в кровать и принялась обрабатывать разошедшиеся швы, Мелло молчал.
Смотрел в потолок, стиснув зубы, и молчал.
Только когда она закончила и наложила свежую повязку, он вдруг сказал:
— Ты рисковала.
— Чем?
— Сейчас. В подсобке. Я мог тебя ударить.
Рин подняла на него глаза.
— Мог бы. Но не ударил.
Он отвернулся.
— Ещё не вечер.
Рин усмехнулась, убирая инструменты в лоток.
— Угрожаешь мне, лежа в больничной пижаме? Мило.
Она уже собралась уходить, когда взгляд упал на стул в углу палаты.
Там висела его куртка.
Та самая — чёрная кожа, пропитанная кровью, грязью и потом. Рин должна была отдать её в утилизацию, но руки не дошли.
А теперь она смотрела на неё и чувствовала, как внутри шевелится холодное любопытство.
— Твои вещи, — сказала она ровно. — Я должна их осмотреть. Вдруг там остались ценные вещи. Документы.
— Не трогай.
Голос Мелло резанул по тишине, как нож.
Рин обернулась.
Он приподнялся на локтях, глядя на неё в упор. Взгляд был острый, опасный — таким смотрят волки перед прыжком.
— Не трогай, — повторил он тихо. — Просто выброси.
— Я должна убедиться, что там нет ничего опасного для больницы, — Рин говорила спокойно, но сердце колотилось где-то в горле. — Оружие. Наркотики. Мы не обязаны это хранить.
— Там ничего нет.
— Тогда почему ты боишься?
Он не ответил.
Рин медленно подошла к стулу.
— Не надо, — сказал Мелло, и впервые в его голосе прозвучало что-то, похожее на просьбу.
Рин замерла.
Посмотрела на него.
Он был бледен, слаб, прижат к кровати трубками капельниц. Совершенно беспомощный. Но в глазах горел такой отчаянный огонь, что Эмма вдруг поняла: она переступает черту.
И всё равно.
Она протянула руку и сунула ладонь во внутренний карман куртки.
Пальцы нащупали холодный металл.
Она вытащила пистолет.
Он был тяжёлым, чёрным, пахнущим порохом и маслом. Настоящий. Боевой.
Рин смотрела на него, и мир вокруг сузился до этого куска металла у неё в руке.
— Ты... — выдохнула она, медленно поднимая глаза на Мелло.
Он молчал.
Просто смотрел на неё, и в его взгляде не было ни злости, ни страха. Только усталость.
— Ты чуть не умер с этим в кармане? — спросила Рин тихо. — Ты притащил оружие в мою больницу?
— Я притащил оружие, чтобы не умереть по дороге сюда, — поправил он. Голос звучал глухо, безжизненно. — И не сдаваться.
Рин сжала рукоять.
Тяжесть металла пульсировала в ладони, отдаваясь холодом в позвоночнике.
— Ты убийца?
Вопрос повис в воздухе, как взведённый курок.
Мелло смотрел на неё долго-долго.
А потом усмехнулся — горько, криво, почти страшно.
— Я пытаюсь им не стать, — ответил он. — Пока получается плохо.
Рин стояла посреди палаты, сжимая в руке пистолет, и смотрела на парня в больничной койке.
Светлые волосы, разбитые губы, рваная рана под повязкой.
И глаза.
Пустые. Злые. Бесконечно уставшие.
Она должна была вызвать полицию. Прямо сейчас. Набрать 911 и сказать: «У меня в палате раненый с огнестрелом и при нём пистолет».
Вместо этого она медленно положила оружие на тумбочку.
— Я не буду тебя сдавать, — сказала она тихо. — Но если ты ещё раз попытаешься сбежать и подохнешь где-нибудь в канаве... я тебя сама пристрелю. Из этого же пистолета. Понял?
Мелло моргнул.
А потом вдруг улыбнулся.
Слабо, едва заметно, но это была настоящая улыбка — без злости, без игры.
— Понял, медсестра Харт.
Рин выдохнула, убрала пистолет обратно в карман куртки и пошла к двери.
В дверях она остановилась.
— Какой у тебя размер обуви?
— Что?
— Обувь тебе нужна. И нормальная одежда. В пижаме ты далеко не убежишь.
Мелло помолчал.
— Сорок второй.
— Буду через три часа. Лежи смирно.
Она вышла, оставив дверь приоткрытой.
Мелло проводил её взглядом и откинулся на подушку.
В груди странно ныло — то ли рана, то ли что-то другое, чему он не знал названия.