Глава 20. Переломы зарастут
Одиноко висячая тусклая лампочка, обрамлённая плафоном-шаром, болталась под окрашенным в белую, уже потрескавшуюся от времени штукатурку. Она горела мрачно, затемняя углы ванной комнаты.
Девичье тело, поглощённое водой с белой пеной, что уже начинала быстро растворяться, сидело в массивной чугунной ванне на толстых ножках. Самой мягкой точкой на теле ощущалась шершавая эмаль, испорченная ржавой водой.
Карась, прям как рыба в воде, с мальчишечьей забавой, строя серьёзное лицо, когда в глазах плясали искры, мочалкой тёр по плечам и шее Софьи. Намеренно съезжая ярким шаром из собранной сетки на верёвочке, пропитанной пеной, по груди, очерчивая её. Стоял на коленях перед ванной в одних трениках, капли иногда брызгали на него.
Калинина чувствовала себя куклой, за которую всё делают. Петя заставлял поесть она ела, укладывал спать она спала, потащил мыться она повиновалась. Прям как когда он пришёл с разводами от крови, она его оттирала мочалкой в ванной. Делала, как он хотел, не в силах избавиться от мысли, что он теперь её последняя точка опоры, за которую нужно цепляться сильнее. Тело же не слушалось. После активного всплеска эмоций, когда адреналин перестал кипеть, а слёзы кончились, хотелось спать. Или просто полежать в постели. Будто она стала мягкой ватой, её можно примять пальцами, если надавить.
— Спинку давай, — говорит изнеженно Карасев.
Соня молчит. Кивает. Наклоняется вперёд, закрывая глаза. Вода должна успокоить, тем более горячая. Она дарит чувство наполненности и расслабления, заставляя окунуться в сон.
Мочалка касается спины, растирая пену сверху вниз и накрест по спинке, позвоночник выпирает через тонкую кожицу. Жидкость булькает. А Петя теряется, блеск в глазах изменяется на немую грусть. И Соня, если заглянет ему в зелёные глазки своими, увидит эту жалость к ней. Но делать она этого не хочет.
Девушка наклоняется к нему, тянущемуся через бортик ванной, прикладываясь левой частью головы к его груди. К тёплой коже, ставшей липкой от поднятого градуса в ванной. Светлые мокрые пряди потемнели, плотно прижавшись друг к другу, переливаясь глянцем.
Петя уткнулся своим носом в её волосы, потёрся и прижался к ней уже щекой. У него же, наоборот, на голове образовалось гнездо для птичек. Тёмные кудри потеряли всякую гладкость, при влажном воздухе распушились, теряя чёткие завитки, и стали пышнее. Он глубоко вздыхал, набирая в лёгкие душный воздух. Мочалку выпустил из своей руки, начиная растирать пену ладонью по коже Сони. Белое облачко осело, превращаясь под мужской ладонью в скользкую эмульсию.
Калинина чувствовала, как его ладонь скользит по позвоночнику, надавливая, тем самым разминая мышцы, что затекли за эти пару дней тишины. Спасительной пустоты. Тут не было ни крика бабушки, ни воспоминаний о лице матери, и Сашиных разочарованных глаз.
Пузырьки лопались на поверхности, и Соня хотела раствориться вместе с ними. За эти дни, что она провела, не выходя из квартиры Карасева, пропуская последние учебные дни в этом году, мир для неё не изменился. Она не знала, что происходило за каменными стенами, и не особо хотела. Не хотела ни с кем видеться, потому что не было сил на новые скандалы и разборки.
Он оставляет на её волосах незримый поцелуй, задерживаясь губами.
— Иди сюда, — тихо сказал Карасев. И его ладони настойчиво, пытаясь сохранить ласку, потянули её за плечи, заставляя выпрямиться.
— М? — издала вопросительный звук Соня, не разлепляя глаз, выпрямила спину, оторвавшись от его груди. Это было больно. Практически насильно для её состояния.
Парень же поднялся с колен, расправляясь во весь рост. Согнул руки в локтях, потянулся ими в разные стороны с характерным хрустом, и из груди вырвалось глухое довольное кряхтение. А потом наклонился и как спустил штаны вниз, обнажая себя истинного перед ней.
— Надо смываться, Калининград, — припомнил он ей её же слова, сказанные в кафе. Думал развеселить. Тем более стоял перед ней голым, а она даже глазки не открыла, только голову задрала наверх.
Он потянул её за подмышки, помогая встать и повернуться к нему. Вода с шумом потекла вниз по животу и стройным ногам, оставляя мягкие облака мыла на разных участках тела. Мокрые волосы тяжёлой вуалью налипли на плечи и спину. В зелёных мутных зрачках мелькнула вспышка, едва она заприметила, как у него ниже пояса отсутствует всякая ткань, и тут же поспешила раствориться в усталости.
— И чего я тут не видела? — слабо произнесла девушка, а глаза сами скользнули к прямой линии широких плеч и ниже к подтянутому животу. И вернулись на лицо, когда из его груди вырвался довольный смешок.
— Повторение — мать учения, — подмигнул Карасик, губы растянулись в широкой невозмутимой улыбке. И он наклонился через бортик, убирая затычку из слива ванны. Вода шумно начала засасываться в сливное отверстие.
Чуть вода стекла, и Петя переступил через бортик, поддерживая Соню за талию. Ей пришлось отступить, давая ему место. Шторка с дельфинчиками поползла в сторону, отделяя их от остального мира. Калинина прильнула к мужскому телу, обвивая руками его талию.
Петя прижал её к себе сильнее, почти до боли в рёбрах. Внутри ныло за её состояние, и что даже если вся семейка Калининой сгинет в канаве, ей легче от этого не станет.
— Ты воду включишь? — спросила сдавленно Софья, целуя его чуть ниже ключицы.
— Не обламывай, — шикнул Карасев, благосклонно прижимаясь щекой к её лбу. Он хотел зажать её так крепко, чтобы она не знала, как дышать отдельно. Потому что если задышит сама, может дойдёт до неё масштабы дел Карасева и уйдёт. И скорее Петя сдохнет, чем позволит Софье быть с другими.
— Петь, я замёрзла, — жалобно произнесла девушка. Части тела, не прикрытые им, покрылись мурашками от лёгкого ветерка. Тем более она была после воды.
— Щас всё будет.
Он отцепил от девичьего тела одну руку, потянувшись к крану. Дернул не глядя. Старые трубы забились в стенах, затрещали. И из лейки душа над их головами струями ударила вода. Холодная. Струи ударили прямо по спине и макушке Карася, доставая до Сони.
— Сука! — выругался Петя, резко повернувшись назад, ударяя по крану рукой. А она развернулась к нему спиной к его груди.
Холодные струи перестали биться об них. А Соню освежило. Её буквально выкинуло из жара в холод, давая поток воздуха в лёгкие. И знание, что назад дороги нет. Она не может вернуться домой, бабушка мысленно похоронила её. Ещё можно спасти девичью дружбу, потому что в открытую конфликта не было. А песню уже не спасти. Что будет, если её собственную песню отдадут другой? Как было с висельницей. Можно ещё вернуться на сцену или уже нет? Хаотично мысли кидали её из стороны в сторону.
Она надорвалась и разревелась. Слёзы хлынули по лицу, вниз по щекам, заливая лицо. Руками обхватила собственные плечи, сгибаясь вниз и мелко задрожала.
— Соф, — выдохнул Петя, обхватывая её тело своими руками в охапку, не позволяя уползти вниз и тем более закрыться. — Соня, всё, всё...
— Да, ты не понимаешь! — воскликнула она сквозь рыдания и мокрые всхлипы. — Я петь хотела! Она же всю мою жизнь поганила, да поганила! Будто не человек я! А когда у меня только получилось, Бориса этого бандюганы сраные прижали! Я без всего осталась, Петь! Ненавижу! Ненавижу их всех!
Соня не особо вникала в свои слова. Они шли из души, прорываясь потоком истерики. Ногтями вцепившись в своё лицо, чуть отметины на себе не оставляла уже, благо Петя насильно ручки-то отцепил от лица, сжав запястья до синяков.
— Кто такой Борис? — недоверчиво нахмурился Карасев. С одной стороны грудь намокала от её волос, со спины же текли уже холодные капли. Дышал тяжело и сбивчиво. Ревность кольнула его.
— Продюсер сраный! Я хочу, чтобы он сдох! Он меня должен был продвигать! Щас Саша не знаю, позволит ли ему это или нет!
— Нихера, — прошипел сквозь зубы Карасев, не сдерживая своей возросшей злобы, ей на ухо. Она застыла. — Ты себе как представляешь? Мою бабу будет хер с горы переть?
— Продвигать, — исправила Соня, зажмуриваясь.
— Мне похуй! Ты че будешь как циркачка плясать? Я кем для братвы стану, если своей бабе позволяю перед мужиками в борделе исполнять, а?
— Петь... — она надломилась сильнее. Всё ускользало раз за разом. И всё же была права, когда ничего не рассказывала насчёт Бориса Карасеву.
Петя вообще не знал, что после того, как Софья бежала со сцены, она там ещё была, тем более строила планы. И сейчас он стиснул зубы и свою охапку. Ярость начала плясать под кожей, и не позволяя себе выпустить её до конца, в теле он подрагивал.
— Хочешь петь пой! Только для меня и со мной! Усекла?
Софья закивала. После событий на остановке у неё не было сил ругаться, тем более с человеком, которого боялась потерять. Словно маленький ребёнок, она от внутренней боли разревелась вновь.
— Тебя-то я не выгоню, если этого боишься! — прорычал Петя.
— Мы же не сможем вечно в этом доме жить, — произнесла, всхлипывая и набирая в себя воздух, Соня. — Хозяйка на кухне одна должна быть...
— Найдём значит. Только ебетню эту из башки выкинь, — его губы коснулись девичьей шеи.
Девушка закрыла глаза, откинув голову в сторону, открыла больший участок влажной шеи, приоткрыв рот. Ей нужно было физически восполнить свои потери, соединиться с любимым, понять, что всё не так плохо. Забыться обо всём, тем более о лишённой мечте. Только растворялась она в человеке, который эту мечту и прирезал. Но всегда был шанс. Она всегда могла пойти против него, нужна была лазейка и силы.
— Сказал, хату найду — значит найду. Пацан сказал — пацан сделал. Только дай мне пару дней, я дело решу. Будет угол у тебя свой, точно. Будешь песенки выть свои сколько влезет, только на публику ни-ни. Усекла? — он подался бёдрами вперёд, параллельно зажимая между зубов кусочек кожи с шеи. Обжимался мужской частью себя об её мягкую.
Софья выдохнула. Внизу живота укололо. Назад дороги не было всё равно, хоть как головой об стенку бейся. Но желание заглушило обиду, но та в свою очередь никуда не делась, а притупилась на время.
— Усекла, — сдалась она.
Карасев отпустил её запястья, повернувшись к крану. Вывернул его. Трубы вновь зашипели в стенах, и с лейки хлынули сначала холодные капли, а за ними уже горячие.
— Петь? — развернулась она к нему раскрасневшимся от слёз лицом.
— Иди ко мне, — притянул он её ближе, подхватывая под бёдра, поднимая и заставляя Софью обвить ногами его талию. — Только не дуйся, котёнок. Я для тебя. Всё для тебя.
Спина девушки с глухим стуком впечаталась в кафельную бежевую стенку. С губ сорвался вскрик. Петя влип своими губами в её. Глубоко и голодно. Забирая своё.
Пар будет обвивать два разгорячённых тела, соединяющиеся воедино, а вода своим громким журчанием перекрывает стоны, вырывающиеся с Сониного рта. Кудри его намокнут, обрамляя лоб, спина, не успевающая зажить от старых отметин, покроется новыми. Ей же было страшно, что он когда-нибудь отпустит.
Следующей ночью серебристый мерседес w124 «Волчок» будут с усиленным рвением гнать из Владимира в Санкт-Петербург по трассам «Волге» (М7) и «Россия» (М10). Карасев с Жориком головами рисковали, когда придумывали эту авантюру. Жигалин хотел отдать мерседес Полины на растерзание братве, Петя переубедил, мол: напоминание будет о предательстве. Надо бы сжечь. И Жигалин дал добро. Петя отвёз мерседес местным барыгам, пока Жорик ездил до пацанов с его прошлой работы в автомастерской.
Получив расчёт пачкой зелёных купюр с изображением Бенджамина Франклина, дорогущего немца с огромным кузовом оставили в гараже у барыг. А позже совершенно зелёный пацан, недавно в деле, желающий выслужиться перед пацанами, сжёг нахуй дотла базу барыг, угнав серебряного немца.
Это было опасно. Наебать собственного пахана, но в глазах Пети и Жорика авторитет Жигалина начинал падать после историй с Фитилем. Амбиции Карасева не позволили упустить такой шанс. Барыг в живых нельзя было оставлять. Мерседес «Волчок» был тачкой приметной, все знали, кому он принадлежит, отдавать такой Софье было смертельно для обоих. Карасев сглупил, говоря в ту ночь об этой машине. Поэтому Петя придумал план и нашёл покупателя, Жорик подключил свои сети, исполняя этот план.
А мерседес, принадлежавший Полине, приказанный быть сожжённым, получил вторую жизнь в Санкт-Петербурге у одного коммерсанта, а Петя вторую пачку денег. Всё было поделено. Больший процент Карасю, потом Жорику, и процентик братку.
Карасев зубами скрипел, когда пришлось хату брать по дешевле, чтобы все обещания выполнить. Не хотел фуфлом говорящим быть, тем более перед дамой сердца своего.
Софья прошла в середину большой комнаты с тремя большими окнами в деревянной белой раме. У окна стоял обеденный столик. Лепнина на стенах давно облупилась.
— Тут раньше коммерс один жил, поэтому так, — объяснял парень, проходя в обуви прям на пёстрый ковёр на деревянном полу.
Слева у стены стояла длинная тумба с проигрывателем и слоем пыли, справа — низкая кровать с торшером.
Девушка обернулась к нему, глаза её были удивлённо распахнуты, а губы приоткрыты. Она и вымолвить ничего не могла. Не знала как. Разучилась в моменте.
Петька подошёл ближе, улыбаясь шире, так по-довольному и дерзкому. Положил ладони на её щёки, поглаживая кожу большим пальцем.
— Я ж говорил!
(В следующей главе планируется наконец разговор трех подруг:)