Глава 21. Там где мы
Неделю спустя.
Соня с Петей уже целую неделю жили вместе, под одной крышей, в одной постели, официально и только вдвоём.
И девушка почувствовала какую-то власть на данной территории. Она могла выйти из ванной абсолютно голой, только с полотенцем на голове, и никто ничего бы не сказал. Петя только воспринимал это зелёным светом, довольно смотрел и шёл за помацать любимую. Можно было спать до двенадцати (каникулы же начались) и никто не упрекнёт. Пыль вытерла не очень — ему всё равно. Ещё можно было готовить спокойно и никто не встанет за твоей спиной со своими старческими советами и уколами. Не бояться ходить по самой квартире, в тишине посидеть на кухне, чай попить, даже ночью!
Карасев пропадал то днями, то ночами. Его род деятельности не был самым нормированным, не самым адекватным. Многие уже привыкли к бандитам, другие крестились. Домой он возвращался всё равно. Уставшим, злым, просто не в духе, и довольным, игривым. Оставлял денег на тумбе на продукты, на просто так. Сам мог приготовить самые мужские блюда: жареное мясо, пельмени, яичницу. О пакете вокруг головы вспоминал в машине, в тишине салона и бутылки алкоголя.
Но за всей этой бытовухой скрывались люди, желающие быть друг с другом, строящие уже совместную жизнь отдельно от родственников и советов. И никто не лезет, никого нет через стенку или зайдёт и что-то увидит. Недомолвки никуда не ушли. Они соседствовали с поцелуями под музыку на полу, совместным душем, шуточной борьбой. Два потерянных по-своему человека пытаются не утонуть во времени, держась друг за друга.
Флора восприняла переезд старшего сына как смесь облегчения и гордости с нотками подозрения. Петя повзрослел, привёл даму в дом, а потом убрался с ней на отдельное жильё. Значит, он не только орать и издеваться над младшими научился, но и строить быт отдельно от материнского. Но было и ещё кое-что. Когда ты честно работаешь, не сильно тратишься, тащишь на себе весь дом, а твой неугомонный первенец резко берёт и снимает квартиру. Во времена дефицита и бедности вокруг начинаешь невольно задумываться: откуда деньги? А потом на пороге объявился Лаша, и Флора позабыла, как Петька съехал.
Софья разлепила глаза, смотря в потолок, медленно приходя в себя после сна. Тяжёлая мужская нога была перекинута через женское тело вместе с рукой. А голова девушки затекла от другой руки Карасева, превратившейся в подобие подушки или подлокотника. Она набрала воздуха в лёгкие, зевнула, прикрыв глазки, перевернулась на бок к нему лицом. Худое тело было в одних трусах, купленных на днях, грудь аккуратно вздымалась, только кожица от плеч до серединки груди была увенчана дорожкой укусов с тёмными пятнами засосов. Практически невесомая.
Карасев спал и так и сяк. Ночная попойка с пацанами не прошла мимо него. Мало того, что он закинул ногу, а потом руку на неё, так ещё это был и капкан. Соне было бы тяжело выбраться из-под тяжести мужского тела. Тёмно-русые кудри спутались и взлохматились. Кожа блестела от пота не только от жары за окном, но и от выпитого алкоголя, когда тело пытается вывести токсины через кожное сало. Голова запрокинута назад, рот приоткрылся, чуть слюна не убежала.
Соня уткнулась ему лицом в шею, потеревшись носом. Рукой обняв его. Так спокойно, не смотря на то, что давно те, кто были на работе, уже прожили полдня рабочего. И девушка всё чаще задумывалась, смотря иногда утром или вечером, как все такие важные либо уставшие прутся куда-нибудь. Ей тоже хотелось. От соседки сбоку она слышала жалобы, что сын ничего не понимает из учёбы, и та не знала, как он будет на новый учебный год. Софья могла бы помочь. Естественно, за денежку. Маленькую, но хоть какую-нибудь.
В сон Калинина провалилась молниеносно, сплетённая с Карасевым, не смотря на то, что его нога явно давила. Только проснулась минут через сорок, потому что кое-кто прижался своим мокрым лбом к её и дышал кислым перегарищем изо рта, причмокивая.
— М? — муркнула девушка, не разлепляя глаз.
Меж двумя телами стало намного жарче, и Карась откинул одеяло, создавая хоть чуть-чуть ветерка.
— Поцелуй, — прохрипел требовательно кудрявый. Голос после попойки ночной ещё не оправился, а во рту пересохло.
— М-м-м? — протянула она сонно. — Ответ отрицательный, Карасик...
— Схуяли? — изогнул брови парень, не открывая глаз. Рука, на которой лежала Софья головой, согнулась в локте, не позволяя ей отступить.
— Воняешь, — увернулась от его лица девушка, подставляя щёчку для поцелуя.
— Дожили! — выдохнул он ей в щёчку и тут же губы коснулись щеки, вдавливаясь. — Ну, поцелуй!
Лежащая на её теле рука прошлась по женскому боку и резко поймала подбородок в тиски пальцев, поворачивая голову к себе. Соня в шутку сопротивлялась, пытаясь вырваться, но было некуда.
Петька впился своими губами уже в женские, сминая их, ломая шуточную оборону. Соня ответила неохотно, медленно, тягуче. А когда его язык прошёл меж губ, встретился с её зубками. Карасев шикнул.
— Воды, — попросил он, отлепляясь от женских припухлых губ.
Соня открыла глаза и пожмурилась, фокусируя свой взгляд. Он был так близко: помятым, взлохмаченным, чуть беззащитным котёнком, которого нужно было прижать к себе и потискать.
— Креветка моя, — усмехнулся Карасев, чмокая Калинину в губы.
Сначала она принесёт водички утром, а потом будет через кусты пробираться к этой самой воде. Потому что был ещё человек, с которым хотела поговорить. Татьяна. Софья, сначала оглядываясь по родному двору, дошла до квартиры Тани, но открыл один из её братьев Мишка, сказал, что все ушли на озеро купаться. Поэтому пришлось идти туда.
Узкая тропинка грязи с редкими дощечками между зелёных листьев ивы, дикого ратника и обширных зарослей кустарника, что шли вокруг озера и мелкого пляжа. Пряча молодёжь от суровой реальности, хотя бы летом. В этих кустах кто-то предпочитал переодеваться, прятать алкоголь в самые корни или в песок от ментов, устраивали разборки и прятались парочки у воды под свисающими ветками.
Но пока здесь воняло сыростью и тиной, пока пытаешься к нему пройти. Особенно в летний жаркий день, когда температура достигла двадцати девяти градусов. Воздух здесь провонял сигаретами и нагретой сосновой смолой, а ветер отсутствовал, доводя даже тень до состояния бани.
На пляже, усыпанном разноцветными полотенцами и байковыми одеялами, происходил хаос. Кто-то притаранил двухкассетный магнитофон «International», из которого вырывался «Ласковый май» со своей «Седой ночью». Девочки визжали, когда пацаны толкали их в нагретую воду, что у мелководья была мутной от поднятого песка. Пацаны на самодельной волейбольной площадке глухо отбивали мяч с криками друг другу.
Девушка сняла сандалии, чтобы пройтись по нагретому песку босыми ногами, пока искала знакомые лица. Вокруг шныряли уже загорелые до черноты парни в узких сатиновых трусах, девчонки в ярко-кислотных раздельных купальниках с высокими вырезами на бёдрах, мажущихся детским кремом и сметаной, чтобы не обгореть.
И вот она видит в тени кустов на берегу подальше, там, где небольшой склон ровно уходил в воду, бритые затылки гопоты, умудряющиеся даже в жару сидеть в подделках на штаны Adidas. Соня, не думая, пошла туда, ахнув, ступив на пересохшую на солнце колючую траву. Приближаясь к парням, она словила на открытых участках своего тела похотливые взгляды тех, кто сплёвывал шелуху от семечек.
А открытых участков было слишком много. Калинина в такую жару надела джинсовые шорты, что успела утащить из дома, и белоснежную майку, еле достающую до пупка. Карасева же надо было позлить, чтобы не расслаблялся. И надеялась загореть хоть чуть-чуть.
— Дима! — окликнула она бритого почти под ноль парня, стоящего к ней своей широкой спиной. И в одних плавательных трусах.
По его телу стекала вода, и на мужской спине среди родинок она случайно заметила белые длинные отметины поперёк, прямо на пояснице. Будто шрамы.
Парень, шмыгнув носом, обернулся. Его голубые глаза расширились, и он крякнул. Пацаны вокруг Димы присвистнули, разглядывая девушку.
— Сонька?
— Таня где?
— Плещется! — и кивнул на воду.
— Спасибо, Дим!
Соня пошла дальше по траве, подгибая пальцы на ногах из-за травы. Спиной услышала растерянное: «Спасибо». Она застыла на миг и улыбнулась перед тем, как пойти дальше.
Голова шатенки то и дело показывалась в воде, вверх-вниз. Она плыла к середине или просто бултыхалась.
Соня прикусила внутреннюю часть щеки, нога подпрыгнула сама от волнения. Она положила свои сандалии около предполагаемых вещей Тани. Вздохнула и вступила на воду. Мокрый песок под голой пяткой едва разошёлся, поднимаясь, она заходила дальше, где песок сменялся илом.
Вода у берега была липким парным молоком, настоящая же прохлада начиналась, когда заходишь по пояс. Джинсовые шорты намокают первыми, темнея и становясь словно вторая кожа, облепляя бёдра. Затем уже и белая майка. Мокрый хлопок становится почти прозрачным, просвечивая соски. Она на месте ныряет, смывая с себя назойливое солнце. Волосы моментально темнеют, тяжёлыми прядями облепили щёки и плечи.
И прямо в водном пространстве Соня и Таня столкнулись телами. Одна не успела лицо вытереть после ныряния и плыла навстречу Тане, вторая не сразу сообразила, что это Софья. Ей тоже вода в глаза попала.
— Ай! — воскликнула Сонька, вытирая пальцами покрасневшие от воды глаза.
— Блять! — заорала Таня, мотая головой, смахивая тем самым воду. — Пиздец! — вырвалось из неё, разглядев, кто перед ней.
— Это ты про меня? — растерялась Соня, бултыхая ногами и руками в воде.
— Нет, блять, про орла! Вон, насрёт щас! — указала пальцем в небо шатенка. — Ты че тут забыла?
— Я? Тебя искала!
— А я тебя типа не искала? Ты пропала хуй знает куда! Бабка твоя по улице орёт, что ты бандитская подстилка! — Таня резко замолкает, проглатывая ругательства.
Соня замирает, приоткрывая рот, а потом решается спросить.
— Ты тоже так считаешь? — робко произнесла она.
— Как?
Их ноги под водой едва касаются друг друга, скользя.
— Про бандитскую подстилку...
— Я считаю, что ты дура! — обиженно смотрит Таня и подплывает ближе, обхватывая Соню руками под водой в объятия.
Им приходится говорить громко из-за музыки, визгов и всплесков воды вокруг, чтобы просто услышать друг друга.
Соня быстро хватается за Танины мокрые плечи, зажмуривая глаза. С лица у каждой бежит вода.
— Я боялась! — судорожно продолжила блондинка. Слова вырвались сами, потоком бесконечных мыслей, навернутых за эти дни. — Испугалась как дура! Ну, я же люблю, не хотела, чтобы лез никто! А бабушка как узнала — дак вон, верещала как резаная! Ты тогда-то орала, когда я уезжала с ним!
— Как не пищать? Ты его харю видела? — возразила Таня, прижавшись щекой к щеке.
— Очень даже красивое лицо... — более тихо произнесла Соня.
И шатенка сначала нервно хихикнула, а потом её хихиканье перенеслось в ржач, исходящий глубоко из груди, что аж она тряслась.
— Коммерсант захудалый так бы не думал!
— Тань... Кто Саше обо мне с Петей шепнул? — её пальцы на плечах Тани сжались, цепляясь за неё.
— Слушай, я с твоей Сашкой срать в последнее время не садилась, а ты мне, чтобы я ей чё-то базарила? Не!
— Тогда Аля...
Калинина глаза сильнее зажмурила, не решаясь сообщить Тане вторую правду, что существовала. Аля и Казак... Та тоже по уши в этом дерьме, от которого вряд ли отмоется целиком. Тут только в церковь идти уж, а брюнетка молчит сильнее партизанщины.
— Она даже не спросила у меня...
— Че спрашивать? — с отчаянием произнесла Таня. — Ты хуй знает где была, а Аля в истерике билась, что раньше ниче не рассказала! Думали, он тебя, сука кудрявая, в лес увёз и изнасиловал! До хаты твоей ходила, до Руслана гоняла, а вы, суки, спрятались!
— Мы вместе жить стали... Мне время надо было на ноги встать! Я дома лишилась! Не могла там быть! Саша ушла! Борис этот козёл пропал! А Саша меня хер пустит к нему, когда объявится, мы же в ссоре! Я бабке сказала, что она сутенёрша... и она ушла! — отчаянно оправдывалась Соня, чуя, как в груди всё ныло и ныло сильнее за себя, за Таню.
— А чё ей правда глаза заколола? — усмехнулась шатенка.
— Выколола! — выпалила Калинина, шмыгая носом.
— Щас нахуй охрипнем, пошли на берег, дура белобрысая, — уже не по-злому озвучила Таня, погладив Соню по спине под водой.
— Ну, я прям дура, да?
— Много квадратов.
Вечером Соня дойдёт до своего нового жилья, абсолютно мокрая, только обувь сухая. Она доставляла комфорт к тому, что по высохшей от воды коже дул слабый ветерок. С волос капала вода.
Она зашла в квартиру, разуваясь и проходя в комнату, где в углу горел торшер. Карасев вышел с кухни, жуя бутерброд.
— Ты дома ещё, — нежно улыбнулась она, идя к нему навстречу.
Петя обхватил свободной рукой её талию, стоя уже в джинсах и чёрной майке. Чмокнул губами с крошками от хлеба девичий лоб, сразу прижимаясь к нему своим.
— Ещё да. Че купалась? — мужские пальцы поигрались на её спинке, заставляя выгнуть вперёд грудную клетку, только веселя. — Ты ж к этой шла.
— Она на Семязьке была, — Калинина прикрыла глаза, потеревшись лбом об лоб.
— И как поболтали? — насмешливо спросил он сквозь зубы.
— Очень даже... Петь, мы на днях можем ко мне заскочить за моими вещами?
— Прям всеми? — вскинул бровками парень.
— Мг... — удовлетворённо хмыкнула она, обхватывая его талию своими руками, пробираясь под майку. — А ещё я так утомилась... Твои пацаны подождут?
— Куда они денутся? Не помрут! — мурлыкал он, подталкивая Соню к постели.
Калинина опускается на край, а Карасев нависает сверху. Все окна в комнате нараспашку, позволяя проникнуть воздуху внутрь. Они переворачиваются, и вот Софья щекой ложится на его пресс, подтягивая к себе колени, сгибая их, забирая бутерброд из руки и начиная жевать его.
Карасев откидывает голову назад, выдыхает, запуская пальцы в мокрые волосы блондинки. Надавил ими и начал двигать, массируя.