Глава 17. Грани
Май тысяча девятьсот девяносто пятого года.
Май — это время, когда весна готова смениться летом. Но в городе Владимире май месяц сошёл с ума, напоминая, какой непредсказуемой погода может быть в России. В первую неделю месяца наступили заморозки, приходилось кутаться в куртки, пряча ноги даже дома в носки. А ко дню Победы, девятого мая, на целое пятидесятилетие город умыло дождём с грозами. Может быть, это были слёзы тех, кто принёс мирное небо над головами своим детям. А к концу месяца наступила аномальная жара. Весна сдалась. Клязьма лениво блестела под палящим солнцем, асфальт плавился от ненормальных тридцати градусов жары, из открытых окон девяток наперебой гремели свежие хиты. Ловили редкий ветерок, спасались мороженым в стаканчиках и вовсю гуляли допоздна.
Соня училась. Активно шла сессия, и она чувствовала себя белкой в колесе, что не переставало крутиться. Мать, объявившись, более не появлялась, но её слова... Они всадили в Соню этот страх, что всё раскроется. Поэтому она притихла, залегла на дно. Аля стала сама не своя в своей тишине, избегая смотреть Тане и Соне в глаза. Никто не знал, но «Акула» стояла иногда у педагогического. Таня злилась от накипающей недомолвки. Как чайник, который начинает кипятиться, всё наваливалось.
Калинина старалась уделять внимание всем из-за чувства вины: подругам, сестре и парню. Подругам на учёбе, на каких-то встречах, сестре, когда та навещала бабушку, а вот Пете...
Карасеву — когда он был не в делах и она знала, что подруги точно заняты. Они встречались где попало, ссорились из-за недомолвок, а потом кушали мороженое на качелях. Ей уже пришлось убегать от него по парку после ссоры, но он всё равно поймал.
Ситуация с её мамой не прошла мимо него, а чёрная левая девятка с бритоголовыми рылами появлялась под окнами Валерии Михайловны несколько дней подряд, как намёк, и следовала открыто за ней. Потом замыкание в коридоре и деревянная дверь в обивке у Валерии Михайловны вспыхнула от дерматина. Ночью удушливый, маслянистый дым выбил свежий воздух из лёгких Валерии и её мужика. Дверь снаружи была связана проволокой с ручкой соседней двери. Люди оказались в ловушке, пока не прибежали соседи.
Намёк был самый тончайший: не подходи к дочери, иначе в следующий раз сгорит не только дверь. Софья, естественно, не знала.
Их отношения продолжались как нечто естественное в природе, когда два потерянных человека находят друг друга и не могут оторваться. На занятия к Инге Валерьевне они приходили вместе, и ей приходилось заниматься с обоими, либо кто-то из них в это время просто сидел в комнате. Секс стал постоянной частью, завершающей картину для них. Когда оба могли снять напряжение, насладиться друг другом, соединяясь насколько близко, насколько могли. Но её близкие всё равно бы не поняли эти отношения и вряд ли бы приняли.
Для Карасева этот момент стал переломным. Когда вся любовь была направлена на объект своего обожания, забирая её из собственного дома, где она, впрочем, никому нахуй не сдалась, а агрессия — на работу. Флора Борисовна сначала радовалась невестке, хотя Юра очевиднее больше подходил Софье, та же выбрала самого громкого из помёта, а потом женщина почувствовала себя абсолютно лишней в собственном доме при них обоих.
Петя не изменился. Бизнес втягивал тёмные отростки души в себя. Но чем больше втягивал, тем больше было бабок. А больше бабок — больше возможностей и власти. А Соня принимала этот мир, поэтому он тянулся к ней сильнее, как к светлому пятну, которое покроет его грехи и не запятнает собственные крылышки.
У одного из коммерсантов дома Пете приглянулся фотик. Настоящий японский. «Олимпус Миу-1» — чёрный обтекаемый, похожий на мыло. С тихим дорогим жужжанием.
«Хорошая игрушка, — ухмыльнулся тогда Карасев. — Софке задарю. Будем щёлкаться».
Но Калинина не могла хранить в открытом виде у себя такую вещь и поэтому прятала то у Пети, то в сумке своей, подрезав подкладку. Сумку на видном месте не оставляла, прятала её на шкаф к тигру. Она оттаяла сильнее, когда он принёс ей добытую игрушку с мальчишечьим нахальством. Хоть и понимала, откуда она. Она вообще все понимала.
Фотки получались разные. Петя её фоткал, когда она кушает, смотрит в окно, сидит на нём, прикрывая обнаженную грудь рукой и лицо. Соня фоткала его спящим, крестик на груди, машину, цветок, запутавшийся в его кудрях. Так зафоткала ещё и Костяна с Петей с автоматами Калашникова в руках.
Сегодня Софья после экзамена, проводя Таньку до Димки, пошла к Пете домой. Машины во дворе не оказалось, он должен был вернуться попозже. Дома был Руслан. Так и села Карасева дожидаться.
Серебристый мерседес «Волчок» w124 шёл ровно, плавно проглатывая неровности асфальта. В зеркале заднего вида Фитиль ловил блики фар. Чёрная БМВ, чей чистый кузов переливался на свету, висела на хвосте слишком близко. Свои. До сегодняшнего дня.
Чёрная «Акула» е28-я моргнула дальним, ослепив через зеркало. Двухлитровый мотор немца взревел, и чёрная туша пошла на таран, срезая дистанцию до сантиметров. Фитиль стиснул зубы, его пальцы на руле побелели от напряжения.
Фитиль настолько отвлёкся на «Акулу» Казака, что слишком поздно перевёл взгляд вперёд. С бокового поворота, разрывая тишину истошным сигналом, вылетела тяжёлая тридцатьчетвёрка Карася. Чёрный кузов немца «вымогателей» е34-той качнулся на заблокированных колёсах, резиной потянуло со свистом и гарью. И встала на перерез. Когда «Акула» дышала в след.
— Сука! — выругался Фитиль.
Браток резко дернул руль вправо. «Волчок» задрал нос, за секунду сбросив скорость со ста до нуля. Тормоза взвизгнули, оставляя полосы на асфальте, АБС забилась в подошву кроссовка Фитиля мелкой дрожью. «Акула» Казака тут же подпёрла мерседес сзади, блокируя бампер в бампер. Фитиль и Полина оказались заперты в тисках двух баварских моторных заводов на колёсах. Металлическая ловушка для мышек хлопнула.
Полина Сергеевна внутри воскликнула от резкого торможения собственного мерседеса, едва не влетела лицом в подголовник переднего кресла. И откинулась назад, ухватившись рукой за ручку двери. На ухоженном лице проступила бледность, и не от токсикоза преследовавшего её, а от страха.
— Какого хуя?! — её голос сорвался, оглядываясь по сторонам на чёрные автомобили.
— Сейчас узнаю, — Фитиль старался, чтобы голос не дрожал.
Рука дотянулась до бардачка. Пальцами, влажными от пота, он ухватился за пистолет, скользнувший в ладони. Тяжёлый затвор боевого ТТ с металлическим щелчком достал патрон в патронник. Этот звук в замкнутом салоне звучал как приговор.
Всё он знал. Видел, как смотрят и молчат собаки. Отводили глаза на базе. Чувствовал нутром, что недолго ему осталось. Он вырыл могилу самостоятельно, вложив собственную жизнь в руки своим же.
Двери БМВ хлопнули почти одновременно, как выстрелы по нервам. Петя и Казак одновременно вылезли на асфальт из своих машин, подходя к мерседесу, серебро которого переливалось на свету, казавшееся настолько беззащитным, ярким пятном.
Карасев шёл к двери Фитиля тяжёлыми шагами. Казак, не глядя на братка, пошёл к задней, прямо за Полиной Сергеевной. Слишком слаженно, спокойно, как на ликвидацию. А почему как?
Пётр рванул на себя тяжёлую дверь «Волчка». В салон ворвался ветерок, смешанный с запахом 93-го бензина и сигарет. Фитиль даже ствол поднять не успел, когда Карась наотмашь ударил рукоятью своего ТТ прямо в челюсть. В глазах у Фитиля вспыхнули искры, во рту разлился солоноватый вкус крови. Свет на секунду ослепил его, превращая силуэт Карасева в зловещую чёрную тень.
— Оружие на пол, сука! — глухо приказал Петя, хватая оглушённого братка за шкирку, вытаскивая его из-за руля на пыльный асфальт, забирая пушку. — Рыпнешься — как собака тут ляжешь!
Полина Сергеевна на заднем кресле закричала, вжимаясь в бежевую кожу немца. В этот момент задняя дверь распахнулась, запуская с собой потоки придорожной пыли. Казак, не церемонясь, схватил её за локоть и потянул на себя.
— На выход, Полина Сергеевна! — в голосе не было прежней услужливости, лишь раздражение от её криков. При дневном свете его лицо казалось абсолютно бесчувственным к её слезам.
— Не трошь меня, сука! — забрыкалась Полина, но мужчина железной хваткой вытащил её из салона, потащил к своей «Акуле».
Фитиля в это время Петя волок к своей машине, предварительно вмазав кулаком в лицо. Кровь капала на асфальт с носа. Карасев швырнул его на заднее сиденье своей «тридцатьчетвёрки». Мимо по трассе на скорости пронеслась случайная «копейка», чей водитель испуганно вдавил в газ, уставившись в лобовое стекло, делая вид, что не замечает. Помощи ждать было неоткуда.
Петька прыгнул в салон следом и с силой захлопнул дверь. Заблокировал замки. Солон е34 отрезал Фитиля от внешнего мира. Он остался лежать на полу между сиденьями с текущей кровью из носа.
Как только Полина Сергеевна была втолкнута силой на заднее сиденье «Акулы», с переднего вылез Костян. Быстрым шагом он подошёл к опустевшему серебристому мерседесу. Двигатель w124 ещё тихо, сыто урчал, а его кузов переливался. Костян запрыгнул на освободившееся водительское, переключил на режим «Drive» и вдарил по газам.
Серебристый «Волчок» сорвался с места, увозя Костяна вслед за «тридцатьчетвёркой». Следом, разворачиваясь и поднимая облако пыли, взвизгнула шинами «Акула» Казака, увозя бьющуюся Полину. Дорога опустела за тридцать секунд. Капкан захлопнулся идеально средь бела дня.
Полина била об стекло руками, потом яростно колотила по спинке переднего кресла, пытаясь достать до Казака, но тот отпихнул её. Она упала назад на кожаные сиденья. Глаза были красные, лицо раскраснелось, слёзы текли ручьями, а голос задыхался от собственных соплей.
— Позвони отцу! Звони моему отцу, сука! — кричала в истерике Полина, всаживая каблук в спинку переднего сиденья.
— Уже поздно, — ответил ей Казак сквозь зубы, сжимая руль. Её крики были невыносимые.
— Звони и скажи, что я беременна! Скажи, сука! Звони давай! Я беременна, утырок! — пыталась докричаться девушка, истошно крича до хрипоты. Желчь подкатила к горлу, не зная, куда выплеснуться, и она не может нормально дышать. Воздух застревал в груди, обжигая.
Казак даже глазом не повёл. Только желваки на скулах заходили ходуном. Врёт. Судорожно, тупо врёт, чтобы спасти шкуру своего Фитиля. А если даже и не врёт, Карасев уже везёт её любимого на смертную казнь.
Тем временем в салоне тридцатьчетвёрки у Фитиля своя исповедь была.
— Что сказать есть — говори сразу! — заявил грубо Карасев, вжимаясь ногой по газам. — Последнее слово перед смертью даю. — Мотор е34 взвыл на высоких оборотах, унося их прочь от города.
Фитиль откашлялся, сплёвывая на коврик густую жижу. Кое-как поднялся на трясущихся руках, насколько мог, вытирая рукавом непрекращающуюся кровь с носа. Взгляд у него был диким, шальным. Как у человека, которому нечего терять.
— Сегодня я, завтра ты! — закричал Фитиль, срывая голос. Страх выгорел, осталась только ядовитая злоба. — Сегодня он меня приказал, завтра тебя вальнет и глазом не моргнёт! Сволочь, ёбанная... Спишет как мусор!
Петя сжал зубы крепче. Жевалки заходили под кожей, костяшки на пальцах, охватывающих кожаную оплётку руля, побелели.
— Я за любовь, сука, помру! — задыхаясь от собственной крови, вопил Фитиль, пытаясь достать Петю словами. — А вы как псины от его башки больной! Своих валить будете! Глотки перегрызете! Твари! Тебя завалит! И девку твою вытрахает! Белобрысую шалаву эту!
Договорить Фитиль не успел.
Карасев смаху врубил тормоза. Тяжёлая тридцатьчетвёрка клюнула носом, заблокировав колёса. Фитиля по инерции швырнуло вперёд, и он врезался в сиденья.
Дверь водителя распахнулась с треском. Петя выскочил на асфальт, в два шага преодолел расстояние до задней двери и рванул её на себя. Парень перехватил Фитиля за лодыжку и с мясом, матерясь, вытянул его из машины. Фитиль спиной и затылком пришёлся об пороги автомобиля, а затем и все неровности раскалённого асфальта.
— Повтори, сука, чё ты сказал?! — зашипел Пётр.
Его лицо перекосило от бешенства, дыхание стало тяжёлым, прерывистым.
Не дожидаясь ответа, Петя с размаху всадил тяжёлый носок чёрного кеда прямо в челюсть. Раздался отчётливый, мокрый хруст. Это несколько зубов вылетели вместе с кровавыми брызгами на асфальт. Фитиля откинуло головой в дорожную пыль. Он попытался закрыться руками, свернувшись в позе эмбриона, но это только разозлило Карасева сильнее.
Петя методично, с глухими, тяжёлыми звуками вколачивал подошвы в рёбра и живот парня. Каждый удар заставлял Фитиля судорожно выгибаться и хрипеть, теряя воздух. Кровь из его носа и порванного рта уже смешалась с серой придорожной пылью.
— Твари... — захлёбываясь в собственной крови, прохрипел Фитиль.
Карасев, матеря его, наклонился вниз, схватил Фитиля за липкие от пота и кровищи волосы и с силой потянул вверх. Парень закричал от дикой боли в шее. Петя поволок его, поднимая, и с размаху приложил лицом о тяжёлый, острый угол открытой двери БМВ. Металл звеняще отозвался на удар, словно поддерживая. Рассечённая бровь Фитиля мгновенно залила левый глаз чёрным глянцем.
Петя не останавливался. Он помнил страхи Сони, её слова о шалаве, что и играло против Фитиля. Он толкнул полусознательное тело на асфальт, наступил тяжёлым кедом на запястье правой руки Фитиля, фиксируя её, и со всей силы топнул по суставам пальцев. Раздался сухой, дробный треск ломающихся костей. Фитиль выдал такой истошный крик, что в лесополосе у дороги с веток с шумом сорвались птицы. Он задергался в судорогах, хватая ртом воздух, но сломанная рука теперь безжизненной плетью осталась лежать на раскалённом майском асфальте. А потом обувь прилетела вновь по расколотым рёбрам братка, выбивая остатки воздуха.
Карасев, тяжело дыша, смотря сверху на братка как на говно, надвинул свою ногу на горло хрипящего Фитиля и надавил. Его лицо приобрело звериный оскал, глаза горели, перекрывая кислород другому.
— Ещё раз, гнида, рот откроешь в сторону бабы моей — сука, до Михалыча не доедешь! Мразь! Я тебе язык плоскогубцами вырву! Понял меня?
Фитиль уже не мог отвечать на крики Карася, а из его горла выходил булькающий, слетающий хрип.
Петька брезгливо вытер ладони об джинсы, оставляя на ткани бурые отметины. Подхватил обмякшее тело Фитиля под подмышки и, кряхтя, заволок его обратно на коврик «тридцатьчетвёрки». Ну не на сиденья ж мыть придётся.
Карасев захлопнул дверь, сел за руль и резко рванул с обочины. До места встречи в лесополосе оставалось километра три.
Когда чёрная БМВ свернула на грунтовую дорогу, скрытую густыми зарослями зелени, что иногда царапала по корпусу машины, он сразу увидел тяжёлый монументальный силуэт.
На небольшой поляне сыто урчал огромный чёрный, явно бронированный мерседес w140, в народе «Кабан». Машина самого Жигалина. Настоящий матёрый зверь. Танк в дорогом костюме. Пять метров стали, кожи и презрения к остальным машинам. Разгонялся такой тяжело, но если пошёл — уже не остановить. Но сейчас он стоял, дожидаясь хозяина.
Карасев затормозил и заглушил мотор прямо напротив. Возле переднего крыла «Кабана» неподвижной глыбой стоял Жора в чёрной рубашке и с кобурой на плече.
Вышибала кивнул вылезающему из салона Карасю и получил кивок в ответ.
Задняя бронированная дверь «Кабана» медленно открылась. Из прохладного, пахнущего дорогим парфюмом салона w140 неторопливо выбрался Жигалин, еле перебирая ногами.
— Петюня! — прохрипел старый. — А мы уж заждались!
— Здравствуйте, Сергей Михалыч! Пришлось поболтать с Фитилем по дороге!
Карасев подошёл к задней двери своей БМВ и рванул её на себя. Он схватил Фитиля за воротник и безжалостно вышвырнул на траву перед Жигалиным. Парень покатился по земле, хрипя и поджимая к груди сломанные пальцы. Лицо у него было как багровая каша, из разорванного рта текла слюна вперемешку с пылью.
— Петюня, у нас развлекался по дороге! — усмехнулся Жигалин, оборачиваясь к замершему за спиной Жоре. — Ты его живым к нам привёз?
— Живым, — быстро и тихо ответил Карасев.
У Петра внутри вдруг что-то противно ёкнуло. Вся его ярость, которая кипела внутри из-за оскорбления Сони, начала испаряться, стоило Фитилю повалиться в эту зелёную траву. Карасев смотрел на сломанные, окровавленные пальцы парня и вспоминал, как ещё неделю назад Фитиль этими пальцами протягивал ему сигарету в кабаке. Как они делили еду за одним столом. Свояк же. Свой пацан. Был.
Жора тоже невольно челюсть сжал. Огромный мужик переступил с ноги на ногу. На каменном лице на миг проступила тень глухой, пацанской тоски. Он переглянулся с Петей. Жорик ведь помнил Фитиля ещё зелёным пацаном, которого они учили держать ствол в руках. Накрыло шквалом воспоминаний. Ведь ещё Авдей ходил у всех тихо спрашивал: «Че с Фитилем будет?». Все молчали. Приказ есть приказ. Здесь за жалость ты уже можешь пулю в затылок получить.
А Жигалину было абсолютно пофиг. Старик даже бровью не повёл. Для него Фитиль никогда человеком не был. Просто бракованная деталь. Отработанный материал. Никакой старческой обиды или драмы, только оглушительная ярость за то, что посмел дочь тронуть.
— Гандончик, — проговорил Жигалин, смотря на него, качая головой. — Кончай его, Петрючо. Да домой поехали.
Фитиль, харкая кровью на зелёные лопухи, даже не пытался подняться. Его единственный открытый глаз, залитый тёмным глянцем, с трудом сфокусировался на старом хозяине. Парень всё слышал. Посмотрел мимо Жигалина на Петю, потом на Жору. В этом взгляде не было просьбы о пощаде.
— Завтра ты его, — прошептал Фитиль, обращаясь к Пете.
Карасев разобрал слова. Замер и неосознанно кивнул слегка, достал свой ТТ. Только быстро кончить. Только, блять, не затягивать. Перезарядил. Направил. Пуля вошла в лоб быстро, прекращая все мозговые процессы и жизненную деятельность. Звук выстрела заставил птиц с деревьев взмахнуть крыльями, поднимаясь в воздух.
Счётчик последних дней Жигалина только что начал тикать быстрее, сокращая года до месяцев. Потому что приказ пахана отложился в головах у братков.
Софья мерила комнатушку Пети кругами, крутя тоненькое колечко на пальце. Длинная юбка шуршала при каждом движении, а колготки тёрлись об ковёр. Любой звук, скрип и она готова была броситься к двери, думая, что это Петя.
Скоро уже домой пора было, время поджимало. Стрелка часов в коридоре неумолимо приближалась к критической отметке. Сердце глухо стучало внутри. Она знала, чем чревато это всё. Но и уходить она не желала.
В коридоре скрежетнул замок, до упора задвинулась тяжёлая железная защёлка. И Сонька ринулась к двери комнаты, открывая её.
— Петь? — вырвалось из неё, и она застыла. Слова застряли в горле, рот приоткрылся.
Петя стоял в проходе. Взъерошенный, бледный, с потемневшими, дикими глазами, в которых горел опасный, лихорадочный блеск. Губы были плотно сжаты, челюсть ходила ходуном от перенапряжения.
Он не стал ничего объяснять, шагнул к ней и железной хваткой сгрёб Софью в охапку, прижимая к себе так, выбивая воздух из лёгких. Уткнулся лицом в её шею, жадно вдыхая родной аромат, поглаживая по спине ладонью. Зашагал вперёд, чтобы завести её обратно к себе в комнату, и закрыл дверь ногой.
Его покалывало изнутри. От адреналина, страха за неё, внезапно нахлынувшего.
— Задушишь, — тихо пискнула Калинина. Попыталась отстраниться, чтобы ему в лицо заглянуть. Её ладони упёрлись ему в грудь, натыкаясь на липкие следы на рубашке. — Что случилось? — аккуратно спросила она, если не его, то чья... Что он натворил?... — Тут кровь... Это твоя? — от собственных слов шею сразу стянуло.
— Не моя, — глухо бросил он. Ещё сильнее сжимая пальцы на её теле. Он зажмурился, пытаясь вытряхнуть образ Жигалина, утопая лицом в светлых волосах. — Побудь со мной, Соф, — с мальчишечьей мольбой просил Карасев.
Сонька тяжело вздохнула. Обвила его торс своими руками, прижимаясь в ответ. Она не могла его оставить, а точнее не хотела, тем более такого. Да, время поджимало, но у них этого времени вдвоём могло быть намного меньше. Она зажмурила глаза, и с них, моча ресницы, проступили слёзы.
— Я тебя люблю, — всхлипнула блондинка.
— И я тебя, Соф.