Глава 16. Слабости и гости прошлого
«Сигарета мелькает во тьме
Ветер пепел в лицо швырнул мне
И обугленный фильтр на пальцах мне оставил ожог
Скрипнув сталью, открылася дверь
Ты идёшь, ты моя теперь
Я приятную дрожь ощущаю с головы до ног!»
В комнате царила темнота с одинокой линией света из-под двери от лампы в коридоре. Тепло деревянных стен сменило собой ночную прохладу, обволакивая два молодых тела. Кожа у Сони всё ещё помнила холод улицы, и от этого чужое, почти обжигающее тепло становилось острее.
Карасев задвинул щеколду на двери с глухим металлическим лязгом, не смотря на музыку, бившуюся в конвульсиях на улице, чтобы сейчас им точно никто не помешал. Обернувшись назад, он сразу сталкивается с Соней. Всё происходит как по инерции, но с особым чувством, разливающимся у обоих от виска до низа живота. Голой грудью и животом ощущает эти дурацкие пайетки на платье, её собственную грудь, скрытую под всем этим.
Она обвила мужскую шею руками, когда его собственные легли ей на талию, пытаясь вжаться друг в друга, продавливая рёбра. Их губы соприкоснулись, и она в шутку прикусила его язык, пытающийся залезть к ней в рот. И сама хихикнула с этого.
— Сука, — шикнул Карасев ей в губы. — А если я? — его ладонь сползла к ней на задницу, забираясь под платье, сжала ягодицу. Она аж тихо ахнула, приподнимаясь на носочки. Напряглась как струна от своей дозы.
Покачиваясь, Петя наступал на Соню, подводя её к постели. Сегодня она открывалась для него по-другому. Что она может ревновать до истерик, выпустив коготки, а потом ластиться, ища одобрения. Эта двойственность привлекла его изначально, заставляя его каждый раз сжиматься внутри при виде неё.
Девушка же отступала назад, пытаясь перебороть его в игре с поцелуями. Каждый шаг отдавался скрипом половиц и нарастающим гулом в ушах.
Сейчас она не видела ничего кроме его, не ощущала ничего кроме его прикосновений. Мир сузился до горячих ладоней на ягодицах, до вкуса коньяка на языке. И это, пожалуй, было лучше всего на свете.
«Ты со мною забудь обо всём
Эта ночь нам покажется сном
Я возьму тебя и прижму, как родную дочь,
Нас окутает дым сигарет
Ты уйдёшь, как настанет рассвет
И следы на постели напомнят про счастливую ночь»
Он толкнул её на кровать. Железные пружины скрипнули под весом. Соня приподнялась на локти, потянувшись к нему, но комната качнулась. Пришлось зажмуриться, чтобы не упасть обратно на подушку. Почувствовала, как мужское колено встало среди едва разведённых ног, надавливая прямо туда. Тугая джинса вжалась в самое чувствительное место, и она всхлипнула от мгновенного острого укола внизу живота. Он навис над ней, будто кроме него никого в этом мире не было, и Соня ощутила, как кровать прогибается под его весом, заставляя её скатиться к нему. От него разило алкоголем, что она, кажется, выпила ещё рюмку.
Она смотрела на него из-под своих ресниц, стараясь поймать Петины губы как островок любви. Потому что пока она чувствует его, ей спокойно. Только в эти секунды голова перестаёт гудеть роем мыслей обо всех и грязных словах остаётся только горячее, живое тело рядом, нуждающееся в ней.
Дыхание сбилось, голова откинулась назад, когда поцелуи спустились к открытой шее, прикусывая кусочки кожи то до боли, то нежно. А грудная клетка выгнулась вперёд.
Карасев сдавленно хмыкнул, стягивая с её плеч платье вниз, одаривая каждое поцелуем сухих губ, как только ткань освободила их.
Кожа у Калининой покрылась мурашками от предвкушения после того, как ткань под влиянием Пети высвободила грудь, сползла тугим кольцом на талию.
Его губы коснулись сначала одной, обводя языком вокруг соска, оставляя влажный, тут же остывающий след, затем второй, никого без внимания не оставляя. Он втянул сосок ртом, и Соня выгнулась сильнее к нему.
Ткань платья треснула от того, как обе его ладони потянули её в разные стороны. Оставляя девушку под ним в одних трусах, на порванном платье, ошмётки которого поблёскивали даже при малейшем свете. В этом мерцании хоронилась заживо советская мораль, которой жила её бабушка. Хоронились пороки матери, потому что Соня получила собственные.
А затем он сделал то, чего она не ожидала: спустился ещё ниже с поцелуями, прикусывая за живот. Горячие губы обжигали касаемые участки. Она втянула живот в себя, вздрагивая от укусов.
Петя стянул с женских бёдер трусики. Влажная ткань, как улика женского желания, была откинута в сторону. Припал последний раз губами к животу, щёлкнул зубами у пупка, заставляя опять вздрогнуть, и опустился ниже, лицом меж разведённых ног, смотря на неё. Сквозь полумрак она видела его поблёскивающий голодной искрой взгляд.
— Петь? — спросила Соня растерявшись. Голос дрогнул, сорвался. Когда она по собственной воле брала его в рот в машине, это была игра с желанием сделать приятно, сейчас же его воля игралась уже с ней.
«Эротичный лунный свет
Запретит сказать тебе нет
И опустится плавно на пол всё твоё бельё
Шум деревьев и ветер ночной
Стон заглушат твой и мой
И биение сердца, пылающего адским огнём!»
— М? — его голос прозвучал низко, почти утробно довольно. — Ты так много врёшь в последнее время, — цитировал её слова. — Я должен помочь тебе справиться.
Его пальцы до боли сжали разведённые бёдра, фиксируя её в таком положении. Губы коснулись внутренней части бедра, задержавшись.
Она откинулась полностью на мягкую перину, прикрыв лицо ладонью, щёки вспыхнули румянцем с новой силой от одной мысли, что он будет делать и как. Теперь там, где он целовал, отдавалось в Соне щекоткой. Плечи затряслись от прорывающихся порывов изнутри.
Он выдохнул горячий воздух ей на клитор. Заставляя бёдра резко дёрнуться, пальцы сжались сильнее. Соне уже не убежать. Петя почувствовал, как девичьи пальцы вцепились в его кудри после того, как языком влажно мазнул среди двух половинок.
Карасев усмехнулся в ответ на всхлип, вырвавшийся с губ девушки, и продолжил свои деяния. Неторопливо, дразнил движениями влажного языка по самой чувственной точке.
Комната наполнилась порочными звуками, что срывались с её губ, пальцы судорожно тянули за тёмные кудри, а тело извивалось, не в силах справиться с эмоциями.
Соня и представить не могла, что Карасев захочет сам сделать ей настолько приятно. Сначала она стеснялась стонов, но музыка на улице с пьяными голосами и весельем заставляла поверить, что её не будет слышно.
Она пыталась сжать трясущиеся ноги, но Петя не позволял это сделать, разводя в стороны сильнее, пока изводил девичье тело.
— Петь! — дёрнулась чуть сильнее Соня, чувствуя, как всё нарастающее внутри готово лопнуть прямо сейчас и накрывшее с головой.
«Ты со мною забудь обо всём
Эта ночь нам покажется сном
Я возьму тебя и прижму, как родную дочь,
Нас окутает дым сигарет
Ты уйдёшь, как настанет рассвет
И следы на постели напомнят про счастливую ночь»
Карасев отлип от междуножья возлюбленной, тыльной стороной ладони вытирая губы, поднимаясь. Смотря сверху вниз на неё. Такая щемящая радость разливалась в его грудной клетке от Сониного сбитого дыхания, растрёпанных волос.
Подтянувшись к ней вверх, мокрый от её желания, он тяжело дышал ей в губы и чмокнул.
— У тебя губы солёные, — надула губы Соня.
— Это ты, — и специально чмокнул вновь. Опираясь на одну руку, он принялся расстёгивать ремень. Джинса, сдавливающая вновь восставший член, становится свободной, когда бегунок ширинки сполз вниз. — Не смотри туда, — шепчет Карасев, касаясь своим носом её, направляя член.
Соня нервно хихикнула, содрав частицу собственной кожицы с губы, водила ладонями от его плечей к шее. Ноги сами вцепились в его плечи, когда резкая тупая боль от его вторжения пришла, словно распирала изнутри.
Карасев ориентировался на напряжение Сони. По тому, как мёртвой хваткой вцепились ногти, голова отвернулась в бок, а лицо сморщилось, сжав зубы, издав короткий болезненный стон. Он старался оставить поцелуй на волосах, шептал на ухо, когда давал привыкнуть и затем уже продвигался дальше.
— Нормально? — спросил он сбивчиво.
— Постой вот так, пожалуйста... — выдохнула она сквозь сжатые зубы. В уголках глаз скопились слёзы от абсолютно всего: боли, его осторожности и переполняющей пьяную голову радости.
Петя замер, чаще дыша ей в волосы. Она чувствовала его внутри себя такого же горячего, как и сверху. Мысли путались, как нитки в клубке. Она хотела сказать что-то, но слова не складывались. А его член пульсировал, растягивая её изнутри. Слёзы скатились по вискам в прилипшие к лицу волосы.
Боль понемногу отступала, сменяясь странным, тянущим чувством наполненности. Она сама, осторожно, качнула бёдрами, как бы проверяя, насколько боль будет продолжаться. И он сам качнулся вперёд бёдрами ей навстречу. Двигался медленно, рвано, сбиваясь с ритма, чувствовал себя ёжиком в темноте, ориентируясь на стоны Сони. Потому что в случае с ней по-другому нельзя было.
Калинина старалась двигаться ему навстречу, закинув ноги на него, но это получалось неуклюже и рвано. Два существа, пытающихся соединиться в одно целое, пока за дверью буйствовали вооружённые мужики с проститутками.
Когда он задевал её внутри под неправильным углом, и она морщилась, напрягаясь, а он шептал пьяные, сбивчивые извинения ей в губы.
Потом, как с уроками на черновике, наконец-то нащупал правильный ритм. Медленный, глубокий, от которого по телу у Сони начало разливаться что-то новое, горячее, совершенно иное. Их дыхание смешалось, кожа липла от пота. Кровать скрипела в такт, железные пружины звенели, а стоны разносились по комнате. Петя навалился на неё, пока девичье тело выгибалось дугой. На миг мир исчез, а потом она снова услышала его дыхание, скрип кровати, собственный голос.
После того как её ногти вновь проехались по его спине, оставляя за собой красные линии, он задвигался быстрее, сбивчивее, вдалбливаясь в неё с каким-то отчаянным, почти звериным рыком. Словно как сахарная вата в воде, сейчас она пропадёт. Его пальцы сжали смятое покрывало над её головой, а губы вжались в щёку Сони, подбираясь к её губам.
Он был близок к тому, чтобы кончить вновь под её стонами. Его грудь ёрзала по её. Когда она уцепилась за него слишком яро, а ноги затряслись, стало ясно, что она пришла к завершению первее него. Тогда-то с Карасева спали оковы, последние быстрые движения, и он кончил, окончательно упав на неё с глухим, сдавленным стоном. О предохранении в моменте, конечно, Петя не думал.
«Твои бёдра в сиянии луны
Так прекрасны и мне так нужны
Кровь тяжёлым напором ударит прямо в сердце мне
Груди плавно качнутся в ночи
Слышишь, как моё сердце стучит?
Два пылающих тела сольются в ночной тишине!»
Петя с Соней заснут сплетённые на белых простынях и абсолютно голые.
Утро наступило слишком быстро по меркам того, если не просыпаться за весь сон. Петух кукарекал на всю округу уже раз десять, что аж Ряба поднялся с матом, чтобы пристрелить его.
Дом зашуршал, хотя половина так же спала в рассыпную. Кто-то вышел во двор, умылся с тяжёлым вздохом, холодильник открыл, калитка скрипнула. Когти собаки проехались по полу, а затем животное начало разгрызать кость.
Карасев сжимал под одеялом в своих объятиях Калинину, что перевернулась к его груди спиной.
Он медленно разлепил глаза и уткнулся носом в растрёпанные волосы Калининой, вдохнул. Пахло едва уловимыми цветами, остатками духов, задержавшихся на волосах. Провёл ладонью по голому животу до бедра.
Сейчас он просто был физически и морально разгруженный, не в силах много думать. Ведь Софья сейчас — самое чистое и безопасное место, без крови и криминала (если не вспоминать её отца, а вспоминать он не хотел. Была б возможность, он бы всю семейку не вспоминал).
Он сморщился от того, как загудела сильнее собственная голова, а в горле была засуха, и начал подниматься с кровати, натягивая джинсы с пола. Пошатнувшись, пошёл к двери. Тело не совсем слушалось.
Соня вздрогнула во сне, когда от сквозняка дверь в комнату хлопнула, а сзади стало уж слишком пусто. Голова не то что гудела — она раскалывалась, будто молотком по ней били. И она перевернулась на спину, закрывая ладонью глаза. Воспоминания плыли в голове здоровенными отрывками, что не забываются, и ощущениями.
Обида, ревность, обжигающий горло алкоголь, яблоки в сиськах и колени на земле. Петины руки, хватающие за волосы. Крики, что любит. И член средней длины у неё во рту, а затем в ней самой, лишающий последнего невинного оплота плоти.
Соня хотела его. Но стыд пробирался за алкоголь и последствия опьянения у всех на глазах. Было ещё кое-что — ноль контрацепции и реальные возможности Карасева наделать мелких Карасиков.
Калинина провела ладонью по волосам, стараясь расчесать пальцами запутанные пряди, смотря в потолок. Неприятное чувство в верхней части тела заставляющее её сжаться до размеров солдатика и не появляться на глаза.
За дверью послышались шаги, что заставили её застыть в своём положении, накрывшись одеялом сильнее. Сердце застучало сильнее, и можно было уже даже его услышать.
Карасев вернулся в комнату с гранёной банкой с зеленоватой мутной жидкостью, в которой плавали огурцы. Соня лежала с закрытыми глазами, но можно было увидеть, как бегают её яблоки глазные под веком.
Кровать под его весом заскрипела, а матрас просел. Банка опустилась на пол.
— Я тебя вижу, алкашня, — усмехнулся Петя, хлопая рукой по животику Софьи.
Она широко разлепила глаза, одеяло было натянуто до носа, скрывая настоящую её.
— Не было такого... — пробормотала девушка.
— Было. Тебе напомнить, чё ещё было? — уголки губ поползли вверх, широко улыбаясь, и он посмеялся.
— Это я помню...
— Алкашня. Пей, давай, — он протянул к ней открытую банку с огурцами.
А у Софы во рту всё пересохло. Она приподнялась, усаживаясь поудобнее, на миг тошнота подкатила к горлу, заставляя сделать несколько глубоких вздохов, пока не придёт в норму. Одеяло спало с груди, оставляя её открытой. Холодненькая банка с рассолом легла в её ладони. Кисло-солёная жидкость из банки, оказавшись во рту у Сони, будто заполнила пересохшие частицы, чуть даже протекла на подбородок.
— Ммм, — покачала головой девушка, вытирая следы, запрокинула голову, заливая в себя ещё.
— Алкашня, мне оставь!
Карасев придвинулся ближе, направляя её руку с банкой к себе, чтобы отпить. Но глазки не отрывались от голой женской груди.
— Петя, а мне? — просила она жалобно, надув губы.
— На.
Так и делили одну банку на двоих с желанием Сони спрятать голову в песок и смехом Карасева.
Уже ближе к вечеру Соня выпорхнет от духоты кожаного салона немца во дворах и пойдёт к своему. Просто в надежде, что бабушка не заметит её странного состояния: заплетённых волос в хвостик и очередную жвачку, что жевала Соня.
У подъезда, доставая из сумки связку ключей, боковым зрением она не сразу заметила светловолосую женщину сбоку на скамейке. Голова гудела уже меньше, но соображать сильно Софья не могла. Ключи звенели в сумке, но пальцами она не могла их подцепить.
Женщина приблизилась к Соне осторожно, кусая губы и перетирая собственные ладони.
— Соня, — позвала Валерия Михайловна. Уж сколько лет она не была у собственного дома, не проговаривала имя дочери вслух.
Блондинка застыла, не смотря на мать, пальцы задрожали и начали судорожно искать злосчастные ключи. Челюсть сковало, а к глазам наступила тёплая пелена.
Рука матери дотронулась до её плеча, Соню будто газом обдало, и она отступила на шаг как затравленный зверь, подняв глаза. Не такой она ожидала увидеть маму: распухшей, видимо от водки и еды, с соломой вместо светлых волосиков. Уже не той. Впрочем, она никогда и не была матерью по-настоящему.
— Сонь, ты чего? — голос дрогнул, но женщина пыталась говорить, будто ушла за хлебом вчера, а не четырнадцать лет назад. — Это ж я, мама.
— Вы обознались, — выпалила Софья, горло словно проволокой сдавило, сглотнуть не могла. А черты матери размывались благодаря слезам, одна из которых предательски по щеке потекла.
Железная дверь зазвенела, оповещая, что кто-то вышел из подъезда.
— Ах ты, падла такая! — голос Надежды Владимировны разошёлся по округе. Плевать было на соседей, подошедших к окнам, на бабок со скамеек на площадках и у других подъездов.
— Здравствуй, мама, — пробормотала Валерия Михайловна.
Надежда Владимировна скрутила в руке кухонное полотенчико, спускаясь медленно по ступенькам бочком. Сонька отступила назад.
— Отошла от ребёнка, падла такая! — после лестницы она быстро зашаркала в домашних тапочках по улице и халате.
— Мама, я видела, кто моего ребёнка возит! Какой она ребёнок? — воскликнула Валерия, взмахнув руками. — Поди уже залетела!
— Что? — вырвалось у Сони вместе со всхлипом.
— А ты девку не трожь, сука!
Взмах полотенца, и ткань прилетает прямо по лицу Валерии от родной матери, она уворачивается, закрывая лицо ладонями и горбатится. Надежде Владимировне было всё равно, полотенце взлетает в воздухе, хлестая по родной дочери в спортивном костюме.
— Приперлась, тварь! Я щас тебя уму-разуму научу! Проститутка!
— Бабушка?... — Соня тянет руки к Надежде не чтобы остановить, но хотя бы успокоить, но бабушка отмахивается, продолжая дубасить дочь родную полотенцем. Блондинка прижимает к своей груди, помнившей поцелуй Пети, свои ладони, нервно оглядываясь.
Бабки у соседнего подъезда поднимаются только когда Валерия пытается забрать полотенце у матери и идут на подмогу к Надежде.
— А ну-ка! Хватит! Надька!
— Ой, плохо мне, — резко хватается за сердце Надежда Владимировна. Соня обхватывает её плечи, чтобы посадить. Валерия Михайловна ещё кричит в истерике, пытаясь объясниться перед ордой из бабок.
А Соня сидит, нервно дёргая ногой, не зная, куда себя деть, смотря на цирк с этими конями мокрыми глазами, как в детстве. Пока детская обида захлестала внутренности, колола иглами, заставляя вспоминать всё. В этой толпе она не сразу заметила конский высокий хвостик тёмненьких волосиков Тани, а потом рядом с ней опустилась сама подруга, притягивая к себе.