Глава 15. Загород
Деревня Боголюбово, где был расположен дом у Авдея, находилась прямо на выезде из Владимира в пятнадцати километрах. Это почти двадцать пять минут на автомобиле.
Ехали в четырех чёрных автомобилях, в целой иерархической цепочке, как заметила Соня при рассадке. Петя забрал её утром, встретился с пацанами, и Соньке пришлось переселиться с переднего сиденья.
Первым ехал чёрный джип. «Головной» — Jeep Grand Cherokee. В народе «широкий» или просто «Чирок», настоящий лесной монстр, вышедший к людям. Калинина даже не поняла, что сейчас он выполняет свою роль: защиты. В случае чего именно он — щит. За счёт высокой посадки и кенгурятника пойдёт на таран с автоматной очередью из окон, защищая последующие машины. Там сидели исключительно мужчины: Малыш (кличка явно отсылала на противоположную сторону его внешнего вида), Жора на заднем с Рябой и Авдей на переднем. Он показывал дорогу. У каждого оружие на всякий случай на перевес.
За ним следовала Бэха е34, зажатая в тиски в колонне, при этом прикрытая с обоих сторон автомобилями. Здесь уже начинался женский след. Карасев не сидел за рулём, а устроился на заднем с Соней. За рулём сидел Костян, поглядывая в зеркало заднего вида изредка, рядом с ним коренастый Михей. Приближённые. Мужчины переговаривались о чём-то своём, играла музыка, спрашивали что-то у Малыша через рацию. И Калинина поймала себя на мысли — она одна в машине девушка. Тут бы влез кто-нибудь пятый, но нет... Поэтому Петя сел назад, потому что не должна его баба ехать сзади с кем-то из братков, когда он будет впереди. Она смотрела в окно, стараясь делать вид, что не слушает мужчин.
За ней с хищной мордой двигалась е28 — никто иная как «Акула», только не подбитая жизнью Казака, а более дышащая. Она была более семейной. За рулём рыжий Федя, рядом Марат, оба при стволах. Уважаемые в банде. И сзади на просторных сиденьях целый женский состав: слева направо. Машка сидела у окна, прижав руку к животу, обмотавшись ремнём безопасности. Просто её Жорик как обычно пер на амбразуру первым, но стоило уже свыкнуться. Потом Нинка, подружка по побратимству, её «Малыш» сидел в первой машине за рулём. И рядом Юлька — Михей ехал с Костяном впереди. «Устоявшийся состав», так скажем, «Святой»: проституток с ними не посадишь — грязно и неприлично.
Замыкал колонну второй «Чирок», прикрывающий тыл. «Хозяйственный». Этот джип прикрывает тыл. В случае погони он должен блокировать дорогу или принять удар на себя. Девок и водку в этом случае никто жалеть не будет. Тут на переднем расположились самые молодые: Антоха и Серега. Атмосфера намного отличалась от первых двух машин. Мужики курили, шутили, играла музыка. Цинично и разгульно. Они уже начали заранее. А сзади проститутки, штук пять. Пять жён, пять проституток, десять мужиков — поровну. Весь багажник забит ящиками пива, водки, маринованным мясом и другими пакетами.
Эта кавалькада с тяжёлым рыком моторов американских джипов V8 и породистых звуков немецких лайнеров влетели с трассы на разбитую грунтовку Боголюбово, поднимая тучи пыли. Параллельно их звукам бабки закрывали створки окон и крестились. Мальчишки остановились с велосипедами в руках, смотря на чёрные машины. Такие только у бандитов или коммерсантов, но мальчики не думали об этом — они видели страшно красивые и крутые автомобили. Идущие бампер к бамперу как единый организм на шестерёнках.
Дом у Авдея был огорожен синим резным забором. Сам дом был выкрашен в бирюзовый, с резными белыми наличниками на окнах. Его двускатная крыша с небольшим дымоходом возвышалась в небо, а рядом, за аккуратным штакетником того же оттенка, возвышается стройная берёза и сложенная поленница дров. На заднем дворе — баня, огород, беседка.
Все выгрузились, на пороге их встретила высокая девушка, сложив руки на груди, со светлым каре. Ленка. Та самая. Собственной персоной. Петя рассказал о ней Соне, и Соня была удивлена её увидеть. Ленка — как матёрая дворовая кошка. Сама решает сегодня ластиться или морду расцарапать. Софья по сравнению с ней — комнатный котёнок.
Проституток младшие первым делом отправили в баню дожидаться своего часа, а все начали расползаться по своим местам. Семейные заняли комнаты.
Соня прошла по узкой вытянутой комнате с ковром в цветок и красным на стене. Батарея, занавески, пропускающие солнечные лучи, цветочки на радио и узкая кровать со старым покрывалом. Она оглянула комнату.
Вчера она умоляла Алю согласиться соврать: мол, едет Соня с Алей на дачу, соответственно к Але. Ничего криминального, и после долгих уговоров подружка согласилась, но Соня ей всё равно не сказала всю правду. Не сказала, с кем она будет. Аля не спросила, потому что в какой-то степени не хотела знать правду. Тем более когда устрашающая чёрная Акула с подсевшей подвеской начала чаще появляться у дома брюнетки.
— Как тебе? — спросил Петя, заходя за ней в комнату.
— Хорошо, — она обернулась к нему, пожав плечами, подошла ближе. — Я их никого не знаю, Петь... — прошептала Соня почти вплотную к нему, поправляя куртку.
— Узнаешь. Никто тут шалавой обзывать не будет, — Карасев усмехнулся, обвивая девичью талию своими руками, чмокая в лоб.
Сонька указательным пальцем постучала задумчиво по груди парня.
— Ты не уходи далеко от меня, хорошо? — робко спросила девушка, поднимая глазки на него.
Петя прижал её к себе. Пальцы заползли под свитер на девичьей спине, выше линий джинс.
— Я ж всегда рядом.
— Это трудно не заметить, — слегка улыбнулась Калинина.
— Ты подружке своей не сказала? — Карасев обернулся на дверь, затем вернул свой взгляд с изогнутой бровью на неё, с таким укором лёгким.
— Она не спрашивала, — пожала плечами девушка, поджав губы. — Я её просила. Мы разыграли это перед бабушкой, всё нормально... Тем более я говорила ей о твоём предложении. Аля должна была догадаться.
— Я спрашиваю! — его плечи дернулись резко. — Пришла — сказала. Че кому не нравится, сам приеду объясню.
Калинина на его выпад обняла его, прикладываясь к его плечам щекой, а ладошки прижались к его лопаткам.
Карасев оставил поцелуй на светлых волосах своей Сони, зарываясь носом, раскачивая тела как лодку при этом туда-сюда.
— Вот этого и боюсь. Ты разговаривать не умеешь, Карась.
— Схуяли я разговаривать не умею? — возмутился парень.
— Вот я об этом, Карасик, — она прильнула к нему сильнее.
— Э, — издал короткий звук Петя. — Карась — это батя мой. Его кликуха, — с таким мальчишечьим восторгом заявил он об отце.
— Тогда кто ты? В кафе ты говорил, что Карась, — она прикрыла глаза, ощущая тепло его тела, слегка надавила ноготками на спину его через ткань, отделяющую их друг от друга настоящих.
— Ну не знаю. Котя, Зайка? — предлагал варианты он с ухмылкой, зарываясь ей в волосы, а затем поправляя их после себя. — О, Солнышко! Во-о-от! Да!
— Знаешь, я когда маленькая была на речке с Алей, под солнцем вся сгорела. Получается, ты меня сжёг? — надула губы Софья, почесав его по спинке.
— Конечно, сжёг, чтобы на тебя никто не смотрел! — он укусил её за ушко.
— Петя! — пискнула она в ответ.
— Уже не солнышко что ли, а? — ладошка его опустилась на женскую ягодицу, хлопнув по ней. Калинина вздрогнула.
— Солнышко, но ты больше на котика похож. То шипишь, то мурчишь.
— Ты главное при братве меня так не назови случайно.
— У вас прям целый зверинец, — хихикнула Соня. — Мы когда по машинам рассаживались, там этого... Ну Жорика, зайкой жена назвала.
Петя издал довольный звук, когда стекло в окне комнаты задрожало под мужским кулаком.
— Петручо! — крикнул Авдей с улицы, постучал по окну, вглядываясь в комнату. Как только он разглядел две фигуры, смешанные воедино, сразу отпрянул от стекла как от огня, отвернувшись.
— Щас приду! — рявкнул Карасев, его пальцы на ней сжались от того, что его прервать посмели.
Калинина приподнялась на цыпочки, почти выгнулась, сжав челюсть.
— Петя, отпусти... — попросила она, чувствуя, как он ей пятую точку больно сжал.
Он разжал пальцы, опять хлопнув по тому же месту, потянулся к её губам своими. Она ответила.
— Я вернусь, и мы закончим, — прошептал тяжело ей в губы между поцелуями.
Петя ушёл на улицу, скидывая куртку на лавку у дома. Подошёл к Жорику. И пока Жорик своими ручищами насаживал мясо на шампур как врагов на паяльник, Петя с ним о чём-то тёр. Младшие таскали алкоголь в чёрных ящиках в дом, начинали чистить картошку.
Малыш после обхода территории убрал боевой ТТ в кобуру сзади, вернулся к мужикам.
Соня сидела какое-то время в комнате, водила пальцем по узорам на ковре, слышала мужские грубые голоса, доносящиеся вокруг, и решила выйти. Деревянные половицы скрипели под ногами. Она прошла мимо младших, уже режущих активно что-то под началом одной из баб братков. Вышла на улицу, обошла дом, стараясь игнорировать лежащий на уличном столе автоматы.
За домом на лавке, где на траве лежал ковёр, сросшийся с землёй, тянуло сигаретным дымом. Тонкие струйки уходили по велению ветра. Соня выглянула и увидела Марию, жену Жоры. Девушка, заметив Софью, быстро смахнула сигаретный пепел пальцем, туша и выкидывая бычок.
— Ты только мужу моему не говори, лады? — просила девушка, кусая губы от напряжения.
Соня встала как вкопанная на миг, а потом, перемнувшись с ноги на ногу, кивнула неуверенно.
— Зачем мне это? Крысятничать? — спросила Соня, аккуратно присаживаясь на край скамейки.
— Я просто беременная, — сказала Маша, жмурясь от солнца. — А эту дрянь курить не разучилась.
— Беременная? Поздравляю вас...
— Спасибо, — кивнула вторая.
Для Калининой это было так странно, но очевидно для её соседки по лавке тоже. Новый человек, к которому относиться нужно было с осторожностью, ведь муж сказал, что она с Петей приехала. А Соня искала просто с кем поговорить, чем шнырять по комнатам, где все заняты делом.
— Меня тошнит от них, — резко сказала Маша, краем глаза смотря на Соню.
— От кого именно? — блондинка откинулась на спинку скамейки.
— А ты не заметила? От шалав этих продажных, — прошипела Маша, повернувшись к девушке, зашептала судорожно. — Щас с нами посидят, потом в баню пойдут. А там сучки эти развлекать их будут!
— В смысле развлекать? — рот у Сони приоткрылся, недовольно брови съехались друг к другу.
— Конечно, тех, с кем приехали! — ядовито ответила Маша с такой иронией. — Но хер они видали. Они и на наших залезут, если захотят! Проститутки вшивые! В бане-то они все будут вместе!
— То есть мы сначала покушаем вместе... а потом они за этих возьмутся? — Соня сжала край скамьи, в груди разлилось горячее неприятное чувство, обижающее её изнутри. А если Петя посмотрит на одну из них? А если не только посмотрит...
— А потом мужики будут бухать, развлекаться и трахаться. Это их праздник, а не наш.
В небо раздался первый выстрел. Пуля засвистела, вылетая вверх, разрезая тишину собой.
Соня вздрогнула, потянувшись вперёд, разглядывая небо.
— Вот... уже накатили значит, — произнесла Маша.
Софья в какой-то степени привыкла к проституткам в своей жизни, ведь Саша Лебедь была сутенёршей. Но тут... сидеть и знать, что может произойти вот так, что чуть ли не через стенку от неё произойдёт, а потом Петя ляжет к ней в кровать после грязной шалавы? Она сидела и накручивала себя как белка в колесе, мысли бегали туда-сюда.
Но за общим столом с коньяком, водкой, шашлыками, салатами и всякими закусками она молчала, пока Карасев пил. Он посматривал на неё, не понимая, что произошло. Ложил ей руку на голое колено под столом, привлекая её внимание. На тот момент она уже переоделась в платье с пайетками чуть выше колена, на ремешке. Но она не льнула, просто держала обиду внутри себя. Не нуждалась, а была обижена. Накапливала энергию на момент, когда они останутся вдвоём.
Она опрокинула его рюмку с коньяком в себя, пока он отвернулся перетереть с Костяном. Обожгла себе горло, сморщилась и втянула свежего воздуха, закусив какой-то зеленью. В висках зашумело, грудь обдало жаром. Платье вдруг стало тесным и неудобным, а его рука на колене такой необходимой.
Затем вторую и третью. Мужская рука резко обхватывает её за шею, таким образом она оказывается в треугольнике между сгиба локтя, притягивая к себе.
— Че происходит? — шепчет Петя ей на ухо почти грубо. Соня чует из его рта запах алкоголя и сигарет. Чувствует, как его поведение стало развязнее.
— Ничего, — отвечает девушка, кусая внутреннюю часть щеки, не пытаясь выбраться из его хватки. Он не обращает внимания на братву и баб вокруг (как и те на них).
На его хватку, вторую ладонь на бедре под столом, где не видно, что сжимается и тянется совершенно близко к ней между ног, тугой узел внизу живота завязывается сильнее. Она уже пожалела, что надела это платье.
— Пиздишь, — отрезает он, утыкаясь лицом в её волосы.
— Не пизжу, — качает головой она, её ручка упирается в его бедро, находя опору.
— Пиздишь, — повторяет он.
Его рука отрывается от исследования её под юбкой, она раздражённо ахает. Карасев нащупывает на столе бутылку водки, заливает в рюмку и следом добавляет коньяка.
— Пей тогда! Раз не пиздишь, — Петя подносит мокрую рюмку к губам.
В Калининой всё кипит. От ревности, обиды и тягучего возбуждения, когда она специально выливает в себя эту злосчастную жидкость, морщась. Она пытается отодвинуться, но пайетки на платье цепляются за деревянную поверхность скамьи, ноги не слушаются, и она падает обратно плечом к его груди, возвращаясь к опоре на бедре мужском.
Кровь прилила к щекам от такой концентрации, по телу прошла волна: из холода её бросало в жар, а ладошки вспотели.
— Не пизжу, как видишь, — откашливается она и на лету придумывает. Пальцы от его бедра ползут по джинсе вверх к ремню, потянув пряжку на себя.
Он выдыхает шумно ей в волосы, оставляя поцелуй, и шепчет:
— Меня пацаны не поймут, если я в баню со стояком зайду.
— Какая печаль... — дует губы Софья.
Когда бухающие бандосы повалили в баню, а некоторые остались за столом добивать свою несчастную печень после пьяной стрельбы, Петя был в числе тех, кто шёл париться. Соня смотрела ему в след, опрокидывая рюмку в себя, сжимая её в пальцах. А лицо морщилось практически от наливающихся слёз.
— Давай, — послышался пьяный голос Рябы. Мужик протягивал к ней гранёную рюмку с прозрачной жидкостью. Он уже был на кондиции.
Соня кивнула ему, налила себе рюмку и дотянулась до его. Их рюмки встретились со звоном, и оба выпили. Мужик хлопнул себя по коленям и встал, качаясь пошёл к бане, вытаскивая из заднего кармана пистолет, бросил его на диван у бани.
Калинина не могла долго сидеть, слушать эти истории по десять раз. Она всё думала о Карасеве и проститутках в бане. Поэтому когда оттуда сквозь музыку и всплески воды она расслышала (или ей показалось) женский смех, внутри надорвалось, и она всхлипнула над столом.
Вокруг все стали врагами ей, наверное, кроме пса, трущегося у мангала. Причём даже это не Авдеевский пёс! Его собака в доме дрыхнет, а этот на запах шашлыка пришёл.
— Ц-ц-ц, — позвала она большую чёрную собачину к себе, подманивая куском мяса. Животное сразу подошло, виляя хвостом, не задевая клыками пальцев Софьи, взяло мясо с её рук. — Молодец, собачка, — протянула она, ревя сильнее из-за животного и своей ревности.
Жора подошёл сзади. Его уж алкоголь брал меньше всего, учитывая его габариты, но он был ещё пьян. Поэтому слегка покачивался. Рядом с ним была Маша.
— Сонь, ты перепила, тебе бы в дом. В кроватку... — Мария нежно погладила её по плечу и повернула голову к мужу.
Соня попыталась развернуться к ним полностью, и когда развернулась, глянула на них, с груди выпал смешок. Будто за ней гном и великан пришли.
— Жор, организуй, ей уже хорошо.
Жора без вопросов кивнул, его ручищи взяли Софью под подмышки как ребёнка и не слушали её возражений.
На своих родных ногах она чувствовала, как колени подкашиваются. А когда Жора взял её на руки полностью, неся в дом, было ощущение, что она ребёнок, а он папа, заносящий её домой, ревущую.
— Утром спасибо скажешь, — приговаривала Маша.
— Я утром не проснусь! — воскликнула сквозь слёзы девушка.
Жора оставил её на кровати в той комнате, что выбрала она, на женских вещах, из которых Софья переодевалась недавно.
Они оставили её одну, но Калинина сдаваться не собиралась! Пьяное тело слушало только самые отбитые мысли мозга, который был отравлен алкоголем и ревностью. Поэтому когда шаги Жоры стихли... Она сползла с кровати на колени и поползла до кухни.
— Оставили одну... а сами развлекаться? Не-е-е-ет!
На кухне были ящики с алкоголем, там ещё оставались бутылки. Девичья рука схватила первую попавшуюся. Коньяк. В последнее время ей прям везёт на эту янтарную жидкость. А глаз нашёл на столешнице три яблочка, деревенских, хвалёных.
Калинина запихала яблоки в лифчик и поползла на выход с бутылкой коньяка.
Никто не заметил во дворе, как дверца проскрипела (музыка играла), а из дверцы выползло пьяное тело, ползущее прямо до калитки (Соня пряталась как могла от всех).
Калинина, выползя за калитку, поднялась на ноги в босоножках, качаясь, и, оторвавшись от калитки, пошла вперёд. Ноги подкашивались, слёзы текли, а свободный воздух за стенами дома трепал волосы. На улице никого. Она шла, глотала собственные слёзы с нотами душевной боли наравне с янтарной жидкостью. Когда желудок болезненно сжался, а яблоки натёрли титьки, пришло время их доставать.
Она села на какую-то скамейку, которую нашла в темноте, и начала грызть яблоки, разговаривая с котом, что пришёл на её пьяные терзания.
— Скотина он, да? — икает девушка, потянув руку к коту. Живое существо мурлыкнуло на её прикосновение.
В доме зажёгся свет, дернулась занавеска, но никто не решился выходить к пьяной незнакомой девушке, когда в деревне бухают бандиты. И правильно сделали.
Карасев вышел из бани красный, с крестом на груди, в одном полотенце на бёдрах и мокрыми кудрями, прижатыми ко лбу. На крыльце, под лампочкой, он закурил сигарету, смотря на стол, где ещё кто-то сидел, и была слышна болтовня. Сони не было. Докуривая сигарету, он подумал, что, наверное, спать пошла его девочка, а он щас к ней залезет в постельку. И, выкинув бычок, пошёл в дом.
В доме он никого не нашёл. В комнате было темно, лежали её вещи и пустота с отголосками музыки на заднем фоне.
— Софья! — разразился его голос громко, отрываясь от косяка. Он обошёл дом, покачиваясь. Тело его было расслабленно алкоголем и высокоградусной температурой, напряглось. Пусто. Везде пусто. Он выскочил на улицу, морщась от любой преграды, резкого звука или смеха. — Соня где? — грубо спросил он.
За столом жёны и братки переглянулись.
— Как где? Мы с Жорой её спать уложили вам в комнату, — ответила ему Мария.
— Когда? — его челюсть сжалась, а глаза вытаращились.
Маша замялась, потому что точного срока не помнила.
— Недавно...
— А в чем собственно дело? — спросил Марат и попал под горячую руку Карасева.
Петя его резко схватил за затылок и ударил лицом в тарелку с шашлыком. Девушки за столом воскликнули, кто-то из братков приподнялся растащить. Карасев потянул затем на себя младшего.
— Вы девку, блядь, просрали! — прошипел Петя, отпуская со всей силы голову Марата.
Парень быстрым шагом пошёл до бани за джинсами и пистолетом, за ним из баньки посыпались пьяные тела братков (кто-то даже со стояком).
Соня не знала, что её ищут, не знала, как пьяные бандиты кто пешком с оружием, а кто на машине начинают рыскать по деревне. Как Карасев всех материт, что слышно по всей округе, но только не ей! Десять вооружённых до зубов мужиков просрали одну девушку в босоножках. Это надо ж уметь.
Свет фар ударил Соне по глазам, и она прикрыла глаза, её пайетки перелились в серебристом свете фар чёрной бмв.
— Сколько за ночь берём, а? — рявкнул Карасев, хлопая дверью своей машины со всей дури.
— О, боже! — простонала она, сползая со скамейки на камушки и землю прямо на колени, оставляя недоеденное яблоко и полупустую бутылку на скамейке. — Не поймаешь! Котик, пошли со мной... побежали!
Петя остановился практически за ней, когда кот, мурлыкая, спрыгнул с забора и пошёл провожать Соню. Сердце его колотилось, руки сжимались в кулаки, а Калинина пыталась уползти от него на четвереньках.
— Иди сюда, ночная бабочка, — он встаёт над ней, хватая под подмышки, поднимает, волоча до машины пьяное тело. Волосы её распадаются во все стороны, и она плюхается на капот задницей, чуть сползла, платье задралось, и вот она практически с голой попой сидит на бэхе.
— Бабочки остались в бане! — огрызается Соня, прикрыв глазки. — Их услугами пользуйся! — она толкает его голую грудь грязными ладонями.
— Твоими хочу! — издевается он. Его руки ложатся к ней на талию, жадно сжимая.
— У меня услуг нет! Ты вот там проституток жарил, вот и вали к этим шалавам! Давай! — она хлопает его по груди сильнее, морщась в лице.
Он наваливается на неё сильнее, хватая за волосы, тянет их назад так, чтобы она посмотрела на него. Её руки остаются между двумя телами.
— Дура, если б хотел шалав иметь, тебя бы не брал! — процедил ей Карасев прямо в губы.
— Вы там трахались все!... — обиженно звучит её голос, и она морщится от боли, как он тянет за волосы.
— Не трахал я никого, слышишь? Дура, я тебя люблю!
Сонька замирает и всхлипывает от его слов. Карасев разжимает свои пальцы на светлых волосах, обвивает руками её тело, касаясь хаотично губами волос. Калинина ревёт, утыкаясь лицом в его грудь, обнимая Петю.
— Прости... — через всхлипы говорит она. — Просто Маша сказала! Вы там! Они с вами! А я?
— А ты не убегаешь как собака, — он гладит её по спинке. — Я ж не потащу тебя в баню к куче голых мужиков, да? Ты ж не шалава.
— Я не шалава... — она качает головой. Она поднимает на него голову, и он чмокает её в губы.
— Садись сюда, «не шалава», — он тянет её на себя, удерживая за талию, усаживает на переднее сиденье.
Сонька плюхается внутрь, а когда Петя садится на водительское, смотрит на него не отрываясь. Скользит глазами по его торсу, кресту на груди. Тыкает его пальцем в плечо и улыбается пьяно.
Он откидывается на сиденье, смотря на неё пьяную и улыбающуюся странно. По-заговорщически. Машина трогается с места и разворачивается, уезжая.
— Нам долго ехать? — она разворачивается к нему полностью, прикусывая губу. Пьяный мозг сам додумывает её действия и даёт подсказки, возможно, ей будет стыдно утром, но щас ночь.
— Нет.
— А я говорю, что долго... остановись, я писять хочу, — врёт она, хлопая глазками.
Бэха-пятёрка тормозит у каких-то кустов, вокруг темно, только фары дорогу освещают. Вместо того чтобы выйти, она тянется к нему через коробку передач. Неуклюже переваливаясь через неё, платье задирается ещё выше.
— Ты писять хотела, — напоминает он, поглаживая её по спутанным волосам, ухмыляясь краем рта. Пальцы сквозят по затылку, зарываясь глубже.
— Я соврала, Карасик, — девушка дует губы, соединяя свои и его легонько. — Я так много вру... — протягивает она, поднимая на него глазки с хлопающими ресничками.
— Заметил, — он хмыкает, и она дует губы обиженно.
— Ты знаешь... я в детстве... — она начинает рассказывать какую-то историю, пока девичьи пальцы ползут по ремню его, расстёгивая. Петя слушает вполуха, всё его естество сосредоточено на её руке на его ремне.
Пальцы у неё дрожат. От алкоголя, мыслей похабных и того факта, что она не делала этого раньше. Она возится с пряжкой, тянет, дёргает — и ремень поддаётся. Фары машины перестают светить, Петя нажал кнопку, а двери щёлкают, блокируясь. Бегунок ширинки ползёт вниз.
— Софья, — начинает он, чуть сползши по сиденью вниз, удобно устраиваясь. — Ты ж не умеешь.
— Там много ума не надо, — морщится она от того, как коробка передач впивается в бок.
Её голова наклоняется ниже. Карасев сгребает светлые волосы в охапку, приподнимая бёдра, чтобы помочь ей чуть приспустить джинсы с трусами.
Член встаёт быстро. Как и у любого здорового молодого мужчины рядом с любимой женщиной, которую он не только любит, но и хочет.
Она берёт его сначала в ладонь, наклоняясь чуть ближе, уже касается губами. Неуверенно вбирая его член в свой рот.
Карасев закрывает глаза, тяжело выдыхая, откидывает голову на подголовник. Он чувствует её язык, как зубы задевают его.
— Зубы, — хрипит он.
Софья старается исправиться, сильнее открывая рот и двигаясь по нему туда-сюда. Его рука, сдерживающая светлые волосы, начинает направлять её голову.
Ей самой не хватает воздуха, но она прислушивается к его сбитому дыханию и стонам сквозь зубы. Это забавляет, заставляя двигаться быстрее. Её движения всё ещё остаются такими же рваными. Софья то и дело теряет ритм, слишком сильно сжимает губы или случайно задевает его снова, отчего Карасев шумно втягивает воздух сквозь зубы. Она чувствует себя неуклюжей, но его рука на волосах спасает ситуацию хоть на чуть-чуть.
В какой-то момент, когда она заходит чуть глубже, к горлу подкатывает непривычный рефлекс. Софья резко отстраняется, тяжело и часто дыша, смущённо смахивая выступившую на глазах слезу. На губах остаётся влажный блеск. Весь алкоголь только что чуть не вышел из неё обратно.
— Петь, — жар приливает к щекам, и она расстраивается сама.
— Всё так, всё хорошо, — почти сипло отзывается он, губами касаясь её щеки. — Не торопись, просто...
Его похвала накладывается на пьяный разум и создаёт чистейшее желание угодить ему. Калинина снова оказывается ниже. Теперь она действует осторожнее, учитывая все её проколы, одной рукой помогает себе, обхватив его у основания и совершая скользящие движения вверх-вниз, пока губами ласкает самую чувствительную часть. Она ориентируется исключительно на его дыхание. Стоило ей коснуться его сильнее или задержаться на одном месте, как Петя резко выдыхает, а его пальцы судорожно сжимают светлые волосы.
В салоне становится ещё теснее, кожа скрипит. Дыхание Пети становится частым, прерывистым, он начинает двигать бёдрами навстречу уже совершенно неосознанно. Ещё чуть-чуть. Грань постепенно стирается, а он не пытается её остановить. Калинина делает ещё несколько быстрых, влажных движений, забирая его так глубоко, как только могла. Это становится последней каплей.
Петя замирает, по его телу прошибает судорога. На секунду он намертво зажимает её голову у своих бёдер, шумно, сдавленно стонет в темноту салона и изливается.
Соня замирает, чувствуя на языке горячую, густую волну. От неожиданности она делает рефлекторный глоток, когда Петя, наконец, обессиленно отпускает её волосы и откидывает голову назад.
Девушка поднимается назад, откидываясь на своё сиденье, вытирает губы свои.
Продолжение ночи следует...