Глава 10. Царапины
Дождь стучал по окнам целой лавиной, барабанил по крышам, разбивался о лужи, поднимая брызги. Лил с утра, не успокаиваясь, как девичьи слёзы. Обрушился на землю водной стеной и шумно пытался смыть последствия зимы и чужих деяний.
Воздух наполнился не порохом, а запахом свежести, мокрой листвы, только небо плотно затянулось серым полотном, не оставляя надежды. Прям как девяностые — не позволяли людям расслабиться.
В этой промозглой, противной атмосфере даже привычные звуки оказались чужими и тревожными. Будто дождь омывал землю не просто так, а становился молчаливым подельником, скрывая под собой чужие грязные дела. Он осадил Владимир.
— Объясни мне вот это, пожалуйста, — просит Соня.
Девушка сидит на стуле в три погибели, притянув ноги к себе. Ладонь лежит на столе около тетрадей и ручек, пальцы растопырены.
Аля сидела рядом, сложив ногу на ногу, глянула в тетрадь, о чём просила подруга, и слегка недоумевает. Формулы. Не территория власти брюнетки.
— Ты мне сама это объясняла, — напомнила она. В чём Юсупова не разбиралась, нужно было понять буквально за ночь, очень быстро. Мать её ненавидела, когда мямлят.
Калинина замирает, хлопает ресницами, сжимая челюсть. В пальцах свободной руки — крышечка от лака, а сама прозрачная жидкость в крышечке от банки перемешана с перламутровыми тенями. На ногтях ляжет красиво. Будет блестеть и нежно очень. Женственно. Она уже готовилась к сцене. Нужно быть аккуратной, когда красишь ногти. Но рука начинает трястись, и блондинка прикрывает глаза от раздражения.
— Я забыла, — растерянно прозвучало от Софы, дыхание сбилось.
Аля не понимает до конца, но чувствует нутром. Она может списать всё на недавнюю недомолвку двух подруг, но это было бы слишком легко. Да и Таня с Соней говорили между собой после той ситуации. Одна поступила, не подумав, сказав не то, вторая сев в машину к бандиту. Обе без полушарий серой массы в черепе. И она к ним третья.
— Что-то случилось? — аккуратно спрашивает издалека, каждый шаг как по минному полю. Таня может наорать, а Соня просто закрыться и на три шага назад отступить.
Калинина смотрит настороженно на дверь своей комнаты. Там, в узкой полоске снизу, виден свет из кухни. Льётся вода, масло шипит на сковороде, посуда грохочет друг об друга. Бабушка готовит. Проверяет, можно ли говорить. Больно сглатывает и наклоняется к уху подруги.
— Ты же помнишь парня на бмв, который? Он предложил мне с ним ходить...
Любая подруга бы взвизгнула и заулыбалась от такого. Любая, если бы не контекст и знание ситуации. Поэтому лицо Али примесь искреннего ужаса, осознания безысходности, внутренней тишины. Пальцы вокруг карандаша разжимаются, отпуская его катиться по листам.
— Как? — выдыхает Аля, понижая тон голоса почти до шёпота. Не дай бог Надежда Владимировна услышит.
— Вот так, — мотает головой блондинка и промазывает лаком уже по коже.
Юсупова вспоминает, как подружка реагировала даже на простое упоминание этого Петра, когда те сидели на лавке. Значит, и в моменте с машиной она села не только из-за неверных выражений Тани. Только не было достающего пазла, и сама Софа недоговаривала.
— Как вообще к этому пришло?
Соня зубами вырвала кожицу с губ и внутри около, оставляя ранки. Как к этому пришло? Пришла она к нему, кассета его родителей, Карасев в одних штанах, танцы эти.
— Это в машине он предложил? Лапал? Запугивал? — Аля подалася вперёд, плечом к плечу Сони, ещё сильнее напрягаясь.
— Неа. Мы же кушали тогда после, а потом я к нему домой пошла на кино... Он сам звал же, говорил — можно.
— А он?
— А он предложил и поцеловал, — скомканно буркнула себе под нос Софа. Она запомнила его тепло, прикосновения. И как наркоману, хотелось дозы.
Юсупова тяжело вздохнула, поджав губы. Щёки расплылись в грустном выражении, а меж тёмных бровей появилась складка. Всё понятно как белый лист. Он её на машине забрал, они пожрали, выпили может. Это для Сони — просто обед в компании с ним, а для него — целое свидание, которому мешались лишь Таня и Аля. А Таня сама толкнула Соню к Пете, а он только этого и ждал, как тигр кормёжки, ещё и подманивал Сашей Лебедь. Приход к нему — это Соня показала, что сама хочет. На его территории, по его правилам. Для него и любого другого подобного знак.
Какие долгие ухаживания, когда каждый день для братка может быть последним? Не было на это времени, был напор. Никаких этапов — надо брать от жизни всё. Осознание своих чувств, романтики, важности момента — всего этого они были лишены.
Поэтому всё так стремительно. Три-четыре встречи — Петька ещё затянул.
Сначала пригляделся, понравилась, накормил, забрал. Точнее, заявил, чтобы никакая другая тварь мужского рода его круга не могла претендовать. Единственное, ещё по-божески поступил: дал время, создал тонкую пелену якобы выбора. Выбора без выбора.
Кругом тотальный дефицит, бедность, остатки союзной морали. И что? Бабушка закоптит любые отношения под союзную мораль. Всё в рамки традиционного союза, делая внешне «правильным» домиком из косточек и рёбрышек на пепелище. Но вряд ли будет рада такой паре.
Домик Флоры Борисовны и Ивана «Карася» так скоро рухнул, потому что стоял на быстром зачатии со страстью и расшатался. Вместо косточек — железные прутья, пепелище — Петька. Флора и Генрих — история та же. Только Генриха не посадили в тюрьму, а он в запой ушёл на время. С Лашей — выход из правил. Брак, который продержался дольше всех и распался из-за измен, но там была такая любовь, что жила в них. Родители Сони — тот же пример, что и Флора с Иваном.
Но всё это было у всех по-разному, потому что мы не обязаны быть как наши родители и тем более повторять их ошибки. У нас свои.
Тот же союз Тани и Димки в глазах соседей и родителей — не плодоносный. Ну, ходят сколько лет, уже выросли, жениться надо.
Дождь льёт. Ногти блестят в свете жёлтой лампы, нагревающей всё, на что падает освещение. Сердце колотится, разжигая ритмом грудную клетку до истерики.
Царапины — ещё не раны. Но они уже есть. И они собираются кровоточить у всех, кто погряз в этой паутине.
Сама Калинина не знала... Точнее, ответ жил в ней, скрытый под слоями страха, и нашептывал. Ей хотелось бы букетов, свиданий, подарков — одним словом, ухаживаний, в которых бы она почувствовала себя принцессой, желанной.
Петя дал бы это ей. Пока ухаживал, терпение его удерживало, но рано или поздно сорвался бы. Тогда её играм был бы конец, а билет — к нему. Сделал так, что был единственным, к кому можно.
Одновременно со страхом всё отравляло тщеславие и романтизация. Такое предложение — быстрое облегчение. Статус включался одновременно, зависел от власти Пети. Никто бы больше не подошёл, не присвистнул и не обидел — покарали бы быстро. Но вряд ли это сработало на Надежду Владимировну. Для неё что ни мужик — то грязь под ногтями, что только детей строгают.
Что касалось уже криминальных дел Карасева... То для Калининой, что не встречалась лицом к лицу с этой частью его жизни, — просто слова, не имеющие страшного ужаса подтверждения. Ей надо было лично улицезреть, чтобы понять. Существование сестрички-лисички Саши Лебедь с целой сворой проституток и ментовской крышей размывало понятия криминала. Сестра крутилась в этом же мире, что и Петя, а Соня была с ней вечно...
Семья и близкие бы не поняли и не приняли выбор девушки. Когда бабушка тащила внучек, а сестра пыталась помочь с шоу-бизнесом, они явно не хотели, чтобы Соня отдалась бандюгану с улицы. Но это была её жизнь. Она не могла порхать и светиться в клетке истерик бабушки из-за грехов матери. Быть как мама — значило бросить своё чадо и променять на член. У неё же своих детей не было, и она никого не бросает в случае отношений... Так ведь?
Раздумья мучали долго. Продумывались разные вариации развития событий. Душа же требовала. Не попробуешь — не узнаешь, а проебать шанс можно всегда. Соня и боялась, что потом кулаки будет кусать да сосать. Вдруг больше никто не предложит?
Надежда Владимировна зашла с котлетами и салатиком из огурчика и помидорки, да со сметанкой. Она улыбнулась, поставила поднос перед девочками, отдёрнула шторку сильнее, открыла форточку для воздуха. Идеально, если не знать подробностей. Идеально перед Алей, которая симпатизировала Надежде Владимировне больше, чем Татьяна.
Соне порыв свежего воздуха, ворвавшийся через нос в неё, освежил слегка, но в голове так же было темно и страшно. Она ещё официально не согласилась, а уже вынуждена скрываться даже это. Душевные метания будут настигать все дни, пока она не взорвётся от них. Значило ли, что сама себя довела? Да.
— Господи! — перекрестилась старая женщина. — Что за мракобесие, Софья?!
Соня вздрогнула и подняла глаза на стену. На стене прикреплён был рисунок Юрки Булкина — её висельница. Не знала, зачем повесила, но она была её. Твёрдо, чётко принадлежала ей. Не должна была пугать, а быть прибрана к рукам. Висельница не управляет жизнью дышащего организма, находится запертой в комнате и сознании той, к кому явилась. Это правильно. Она — призрак прошлого и обмана, замаскированного в красивую этикетку, налепленную на Калинину.
Соня не знала, но Юра нарисовал её случайно. Встретился с очень грустной девушкой, угостил конфетой, чтобы развеселить, а спустя время она приснилась ему подвешенной под потолком с синими губами.
— В «Войне и мире» завалялось. Я нашла, — соврала блондинка, стараясь держать себя в руках, но руки дрожали, а сердце стучало. «Война и мир» вообще лучшее оправдание для всего в этой квартире...
Уже вечером Аля побежала под дождём до ларька. Отец запряг купить сигарет, сам не мог — копался в электрическом ящике в подъезде. Опять свет вырубился.
Под ногами лужи. Все ноги промокли вплоть до носков, притягивая к себе холод, вода бежала по лицу вниз, куртка промокла насквозь, липла к телу. Девушка устала вытирать лицо, волосы слипшиеся из-за дождя заделала в хвостик. Ларёк был за поворотом перед автобусной остановкой.
Не сразу заметила помеху справа в виде чёрной «Акулы» е28, об которую плескались капли дождя, потому что вода скосилась на ресницах. В народе «Акула» — за отрицательный уклон решётки радиатора — «акулий нос» и хищный силуэт. Рядовая братва скупала пачками таких акулят для массового убоя, и стоили они копейки. Но престижно. Подбитый жизнью (из-за изношенной подвески она была слегка просевшей на заднюю ось) баварский моторный завод среди советских панелек, разбитого асфальта и цветных палаток рынка. И хищник внутри.
Брюнетка купила сигарет, сказала спасибо продавщице и побежала обратно в сторону дома, как вдруг сиплый, басовитый и пердящий звук разрезал воздух. Акула сорвалась с места и поравнялась с девушкой. Она ускорила шаг, не смотря на машину.
Прямой символ опасности по боковому зрению. Не престижа, власти и авторитета, а прямая угроза. Обычно на таких машинах ездят «рабочие лошадки», кому терять нечего.
Из выхлопной трубы шёл сизый дым, а ведь Жора говорил — жрёт масло как свинья последняя. Казак отмахивался. Стекло опустилось, и выглянула его башка со стрижкой под ноль-три прямо на почти убегающую Алю. Чистый, сухой, что не сказать о грязи, въевшейся в кузов брызгами.
— Эй! — привлекал он её внимание.
Голова девушки едва дернулась рефлекторно на звук, заприметить успела длинный нос немца.
— Девушка! Да, ты не бойся!
«Не бойся» — самая тупая и странная фраза от парня на чёрной бандитской машине, в кожанке и с цепью на шее. Наверняка, с пистолетом в бодрочке. Да ещё и под проливным дождём, когда он физически сильнее её и опаснее.
— Я ж познакомиться хочу! — усмехается Казак.
— Я не знакомлюсь, — затравленно отвечает Аля. Ей приходится повторить истерично, когда он не слышит и переспрашивает. Да ещё и упивается этим всем.
Она старается не смотреть, бежать быстрее по лужам, что плескаются разводами об её ноги, трясущимися руками открывать железную дверь подъезда на себя и залетать внутрь. Папа на втором, копается в щитке. Она к нему, чуть не падая на бетонной лестнице. Акула дымит густым дымом во дворе. А ведь Жорик говорил, когда очередной раз в ней копался.