Глава 9. Просто фильм
В четверг Софья вприпрыжку поднималась по лестницам девятиэтажной сталинки. Она никогда не была здесь, в этом подъезде, только если около него, когда они прощались с Русланом.
Сегодня было по-другому. На улице было теплее, в тенях деревьев душно, но утренняя прохлада постепенно отступила, отдавшись в лапы высокому солнцу в полдень. Рабочий день. Рабочая и учебная неделя подходила к концу, во дворах пусто.
В солнечном сплетении был приятный мандраж. Тот, когда ты улыбаешься широко во все тридцать два зуба, и при этом у тебя проходит дрожь сквозь тело. Страх и радость смешались в равных пропорциях — один к одному. И ведь были причины.
Она не пошла на учёбу. Пропустив сегодня училище, попросила передать, что голова болит. Раз второй либо третий за этот семестр она пропускает. По сравнению с остальными обучающимися это фигня, которую даже не все заметили. Учёба была законным шансом вырваться из дома, а сегодня она стала прикрытием, чтобы сходить в гости. Просто в гости, просто фильм посмотреть, не более. Соня успокаивала себя этим.
Остановившись около заветной квартиры, девушка быстро поправила волосы, пальцами причесав волосы, загладила образовавшиеся складки на одежде, обвела губы клубничным «Фруктовым поцелуем», что можно было достать в любом киоске. Благодаря красителям увлажнённые губы слегка покраснели и отдавались при поцелуях слабым вкусом клубники. Поднесла кусочек ткани к носу. Пахло порошком, мылом и самым доступным французским масс-маркетом, внюхивающимся на рынках барыгами. Нежный и пудрово-цветочный. Зато настоящее спасение любой студентки, желающей вкусно, прилично и женственно.
Постучала. Сердце забилось быстрее, и она заулыбалась смущённо.
Замок щёлкнул через минуту.
Руслан стоял на пороге. Его лицо озарилось милой улыбкой, а глаза заблестели.
— Ой, привет.
— Привет, — Софа кивнула ему, сцепив ладони в замок на животе. И на выдохе перебила собирающегося что-то сказать Руслана: — А Петя дома?
Он онемел. Слова скомкались и застряли в горле. Парень застыл взглядом на её лице, растерянный. Уже успел подумать, едва увидев девушку, что она к нему, может, Таня где-то сзади. Гуляли, решили зайти за ним. А она? Конечно, какой четырнадцатилетний пацан, когда рядом ходит волк в кожанке на крутой тачке? Только когда они познакомиться успели? И тут Руслан вспомнил: он сам в ту ночь назвал адрес Сони (не назвать — выбора не было). Верный адрес. Мог же соврать (Петя бы всё равно узнал), не соврал всё равно. Сам, можно сказать, поспособствовал им.
Сам боялся его, сам боготворил. Потому что Петя — старший, он позволяет себе больше всех. Был другим. Орал, кидался, обнимал, братом называл, а потом опять огрызался. По кривой дорожке пошёл. Теперь, когда всем вокруг рулили понятия, старший брат был из тех, кто эти понятия поддерживал на плаву и разруливал. Через стенку с ним жил тот, кто жизнь отобрать, а за столом сидел как ни в чём не бывало.
Хотел быть как Петя. Расхаживать в кожанке, со стволом за пазухой, водить бэху, решать всякие вопросики, базарить по блатному. А потом... а потом рвотный рефлекс к горлу подкатывал, отвращение до солёных слёз накрывало, когда слышал слухи:
«Жигалинские кого-то порешали».
«Жигалинские на крюк подвесили за долг».
«Жигалинские утюгом щёку коммерсанту отожгли».
А Петя был из Жигалинских. Откуда Руслан знал? Да все вокруг знали! Это просто тяжело не скрыть. Тяжело не заметить, как брат старший приходит ночью с пустым взглядом, курит долго, так что аж до вони на всю квартиру, мать потом ругается, прижигает бычки прям об кровать. Ноги не слушаются, стоит над раковиной в кухне, умывается и тяжело дышит. Организм требовал разрядки или новой дозы адреналина. Дозы как у наркомана, но он не наркоман. Он собственными руками мочил.
— Д-да. Проходи, — он отошёл назад, пропуская в квартиру Соню.
Руслан продолжал улыбаться, но уже как-то рассеянно, с долей грусти.
— А зачем он тебе?
Софья, обведя коридор взглядом, посмотрела на него, едва сжимая ручку своей сумки. На кухне гудел холодильник с железной резной надписью «Союз», из первой же комнаты дальше по коридору, с коврами на стенах, разговаривал телевизор, вешалка для курток была пустой...
— Просто... Петя точно дома? — уточнила она.
Руслан резко кивнул и, протерев руки об домашние штаны, он постучал в дверь позади себя. Так осторожно, тихонько, будто не хотел, чтобы брат не услышал. Надеялся. Финт не прошёл.
— Да, сука! — послышалось из-за двери. Грубый, мужской, не выспавшийся и хриплый. Дверь хлипкая, дёрнулась сильно. На пороге в одних семейных трусах, кудри взъерошены, глаза красные. Он опёрся на косяк рукой. — Че надо?
Петя ещё не успел сообразить, когда подскочил с целью дать пизды.
— Петь... тут к тебе... — поджал губы в тонкую линию Русланчик.
Софа стояла левее, ближе к вешалке. Смущённо отвела взгляд на стенку. В нижнем белье она Петра видеть явно не была готова.
Карасев посмотрел на младшего сонно, прищурившись с приоткрытым ртом, потом на Соню. После недавних событий хуй знает, что могло в голову ударить — глядишь, и галюны опять после шишек Рябы. А галюны у этого парня заканчивались в раковину своим биологическим материалом либо в доступное тело.
Румянцем загорелись её щёки, и невольно взгляд мужской упал на её бёдра, обёрнутые синей джинсой.
— Ты сказал, к тебе на кино можно, — робко сказала Софья, напоминая ему же его слова.
Настоящая. Не сон. Не приход и не отход.
— Можно, — ухмыльнулся Петя, оттолкнувшись от косяка. — Аладдин, проводи Софу к вам с Юркой. Я штаны натяну.
И дверь даже не подумал закрыть.
— Ну вот... проходи... — Руслан проводил девушку в общую комнату со средним братом. — Я кровать правда не заправил, не думал, что ты придёшь, но я щас быстро!
— Уютно, — старалась преодолеть своё стеснение новой обстановки Софа. — Не стоит...
Паренёк хаотично застелил одеяло в белой наволочке на свою кровать, закинув сверху коричневый плед.
— Аладдин! — крикнул старший из коридора.
— Так клёво, что мы вместе смотреть будем, — сказал Руслан Пете, выскользнув к нему.
Карасев натянул только чёрные растянутые спортивки, без футболки, специально. Притянул к себе брата, обвив рукой его плечи. Тело била мелкая дрожь. Бьющееся сердце в груди параллельно с остатками отходняка и быстрого подъёма.
— Ты че не в школе, а? — предъявил старший.
— Дак это... живот утром болел... — придумал на ходу отговорку Руслан, зажмурив глаза.
— Че ты тут пиздишь? Давай вали!
Петя не поверил, пихнул Руслана вперёд, к выходу. Младший запнулся об свои же ноги, пригнулся и отскочил, хватаясь за косяк, удерживая себя на плаву.
— Ты чего? Куда? — растерялся он, но старший надавливал на него сильнее.
— В школу! Давай! Давай!
Дверь за младшим хлопнула, потом открылась, старший кинул в него школьным рюкзаком, куртку и кеды, предварительно бросив на них оценивающий взгляд и вскинул бровями. Типо «ну и хуйня же».
Руслан вздохнул и шмыгнул. Хотел дома посидеть сегодня. Он бы спал у себя, Петя у себя. Пересеклись бы на кухне, в туалете, когда обоим приспичит. Юрки сегодня не было, мама на работе. София пришла очень даже вовремя, просто не для Руслана. Не ради него. В нем она видела младшего брата, а не мужчину.
На лестничной клетке было пусто. Плитка на полу поломана, краска со стен сползала, окурки валялись.
Он накинул куртку на себя, закинул портфель на плечо, как дверь опять открылась.
— Руслан! — Петя высунулся в пролёт, босиком, отчитывая купюры.
— А? — отозвался младший.
Карасев спихнул ему несколько купюр разного номинала.
— На! Купи чего сладкого нам! — Петя вытер нос и похлопал брата по плечу, разворачивая к лестнице. — Там тортик, печенье, — перечислял он варианты и воскликнул: — О, конфет можешь! Себе тоже можешь взять чего! Давай, иди!
Софа слышала только обрывки мужских голосов, хлопающую дверь, шаги туда-сюда по коридору.
Она присела скромно на самый краешек первой кровати, сложив ладони на свои колени со своей сумкой. Обернулась назад, оглядела глазами плакаты на стенах. Из семи штук только трое — вырезки из журнала. Какой-то боксёр, красная и чёрная иномарка. От руки нарисованные плакаты: «мы не курим», тигр в клетке, портрет девушки, пара, утопленная в крови. На полке сверху детская фотка: мальчик светленький с папой где-то на фоне двора.
Руслан рассказывал уже о своём брате-художнике... Юра...
Софа улыбнулась слегка. А потом глаз сам упал на тот портрет девушки. Незнакомой? Нет... До мурашек вдоль позвоночника и леденящего ужаса. Она.
Чёрным карандашом, с кучей штрихов, на пожелтевшем листе линиями выведены очертания опустошённой девушки. Её боль. Её страх. Проститутка, ставшая висельницей... петля, обтянутая через шею, глаза закрыты, она изображена снизу вверх. Тянулась губами к кому-то.
Висельница.
Во рту пересохло. Софа приподнялась, кровать скрипнула, она встала одним коленом на кровать, потянувшись рукой аккуратно, боясь спугнуть, к очертаниям. Она коснулась пальцами карандаша... похолодало...
Окно было открыто, на улице тепло, в квартире ещё теплее. А от рисунка — холод. Мертвячий.
В районе горла всё сжалось, она позабыла, как дышать...
— Нравится? — спросил Пётр, встав позади Софы практически к ней вплотную.
Калинина вздрогнула от неожиданности. От шока и страха она не услышала скрип половиц под шагами Карасева, ни его приближения.
Она отпрянула назад и сама не поняла, как сорвала рисунок со стены.
— Эт-это твой брат нарисовал? — уточнила выразительно она.
Кудрявый взялся пальцами за листок в её руках, притянул ближе, дабы рассмотреть. Его голова была прямо над её плечом, да так, что, повернув голову к нему, она прямо встречалась с его щекой.
— Да, Юрка у нас талант, — хмыкнул Петька.
Их глаза встретились. Её испуганные зелёные и его такие же, полные задора и ещё чего-то в глубине. Остатков напряжения и агрессий, что сошла волной, сменив другим чувством, когда её увидел у себя дома.
Но так странно. Лист был холодным, когда Петя оказался позади неё, взялся за него, он стал тёплым. Софа ощущала, как внутренний холод резался об тепло бумаги.
Живой не может принадлежать мертвецу.
А смерть уступает жизни.
Подсознательный страх кончины двигает шестерёнки, заставляющие цепляться за кусочки дыхания, любви, адреналина.
Холод уступает жаре.
А Пётр был горячим в самом прямом смысле этого слова, Софа ощущала его тепло, дыхание так близко. Был живой. Дышал. Ловил адреналин, действовал, угрожал, любил и ненавидел. Жил эту жизнь через призму своего понимания. Своего поколения. Своих понятий.
Та, что отобрала свою жизнь, не имея физической оболочки, не может бороться с убийцей, что ходит по земле.
Тем более их демоны не сопоставимы... и не выдерживают людское рядом с теми, к кому присосались.
— Можно... Я себе оставлю? — двигала еле-еле губами Софа.
— Юрка может тебя нарисовать заместо этой девки, — Петька пожал плечами.
— Нет! Не надо заместо! — она резко осознала смысл его слов. Заместо. Нет. Никакого заместо.
— Можешь себе оставить, братец не обидится.
Кудрявый выдернул листик из её пальцев, складывая в маленький квадратик с улыбкой на лице, а потом этот листик запихнул к ней в карман.
Софа встала в ступор на миг и мягко отстранилась. Петька выпрямился, убрав руки в карман, когда из коридора раздался звонок.
— Это кто?
— Увидишь.
Парень попятился спиной к выходу, развернулся, почти вприпрыжку дошёл до коридора, нетерпеливо забирая коробку конфет и мармелада из рук младшего. Руслан опять остался перед запертой дверью собственного дома.
— София, чай будешь? — крикнул он, уходя на кухню.
— Буду.
Бумажка в кармане казалось, горела или грела — Софа не разобрала до конца. Это её висельница. Та, что преследовала её. Та, чью песню она пела и отказалась петь. Та, что смотрела на неё из зеркала, пока Софа спала. Теперь она настигала в доме Пети. Каким образом Юра нарисовал её? Они виделись? Брат Пети знал висельницу лично?
По-другому София Алексеевна не могла. Это её висельница. Её страх. Прошлое.
Напоминание, как смерть уступает жизни, только когда ты рядом с теми, кто живёт по-настоящему, даже если с автоматом наперевес и агрессией в крови.
— Подвинь, Соф, — Карасев вернулся с двумя кружками и коробкой конфет подмышкой. Лягнул ногой в сторону табуретки, дабы она подвинула.
Софа пододвинула табуретку к постели, где она была. Парень поставил две кружки с кипятком и коробку на неё.
— Какая моя?
— Да хоть обе, — он плюхнулся на постель к Юрке, подтянув к себе его подушку, закинув за спину. — Что хочешь глянуть?
Она пожала плечами и притянула ноги к себе, разворачиваясь к нему, сумка осталась на полу.
— Не знаю, твоя же идея была...
Петька фыркнул и поднялся, проходя к навесной полке над письменным столом.
Там стояли в один ряд несколько кассет. Самые доступные, что приносил с рынка и дарил Лаша. Исключительно, что подходили под возраст Русланчика, но... для старшего и среднего тут тоже было своё кино с голыми тетеньками, спрятанное в обёртку от старого неприметного кино. Петя с Юрой впервые смотрели их вдвоём, а потом уже по отдельности в закрытой комнате, с салфеткой и когда дома никого не было.
Карасев бы мог это включить для Калининой ради шутки, но они не были настолько близки ещё. И зачем это смотреть, когда можно этим заниматься.
Он взял не глянув, вставил в видик, нажал кнопку, задёрнул шторы. Обстановка вышла достаточно интимной, учитывая, как солнце пробивалось через задёрнутые окна, сливаясь с красным цветом занавесок.
Плёнка зашуршала, посыпались голоса с экрана и возня. Они сначала не поняли. Софа отпила чая, обожгла язык, а Петя остался стоять у постели Руслана.
На экране рябью появился белый зал, украшенный цветами, с высокими колоннами, ковровой дорожкой, рядами стульев вдоль стен для гостей, строгий интерьер. Звучит грамзапись «Свадебного марша» Мендельсона.
Камера переворачивается, и Петя узнаёт в том, кто держит её, своего дядю по отцу. В левом верхнем углу дата: двадцать седьмое июля тысяча девятьсот семьдесят первого года. А он сам появился на свет в феврале семьдесят второго.
Дядя в кадре жуется и улыбается. От рядом стоящего ему прилетает подзатыльник, и мужской прокуренный голос говорит:
— Молодожёны идут! Снимай, калека!
Камера переводится на двери. Гости стоят по обе стороны. В проёме появляются молодожёны. Мужчина темноволосый в костюме-тройка с приталенным пиджаком, у которого были очень широкие остроконечные лацканы, и брюки-клёш от колена. Белая рубашка с длинными острыми воротниками наружу и расстегнутой пуговицей, цветочком в нагрудном кармане. Причёска короткая, тёмная, губы тонкие, он улыбается. Довольный, счастливый.
Софа подалась едва вперёд, сползла с кровати на пол, села на колени, чтобы ближе быть. Пригляделась. Перевела взгляд с жениха на экране на Петю. Сравнила.
Тот же подбородок, линия челюсти и форма черепа, бровей, разрез глаз. Это всё откликалось в Пете, повторялось на экране.
Карасев узнал тоже. Случайно сам включил...
Рядом с мужчиной была его невеста. Рыжие, огненно-кудрявые волосы распущены, уложены крупными волнами, обрамляют лицо, создавая выразительный контур, с пышной короткой вуалеткой. Платье было на ней настоящим шиком семидесятых, пошитым на заказ у городской модистки. Никакого кричащего неонового глянца — только мягкий, винтажный оттенок айвори. Тонкий советский гипюр плотно облегал лиф, сходясь у горла, а прямо у выреза покачивались крошечные восковые бутоны флёрдоранжа. От завышенной линии талии вниз, до самого пола, ниспадала безупречная, гипнотизирующая лавина мелких складок плиссе. Она держала букет в правой руке на уровне плоского живота, будто защищала ещё не родившегося Петьку. Левой цеплялась за локоть жениха.
Флора улыбалась весело. Просто молодая девушка, не знающая, что будет дальше. Первый раз шла замуж, думала — навсегда. Влюблённая, юная. Яркий огонёк, встретивший такой же.
Они дошли до алтаря, где их ожидала работница ЗАГСА с красной депутатской лентой через плечо.
Петька смотрел и понимал: отец стоял там — дерзкий, упрямый. В его взгляде ещё не было той тяжести лет, что придёт позже; он просто наслаждался моментом, уверенный в себе. Рядом с ним сын казался живым напоминанием о том, что гены не лгут. От матери он унаследовал высокие скулы и зелёный оттенок глаз, но взгляд был отцовским — острым, колючим. Короткие волосы подчёркивали резкость черт, а в изгибе бровей читалась та же упрямая решимость, что и у Ивана, только ещё более острая.
Когда гул гостей утих, весь фокус был сфокусирован на молодожёнах. Работница ЗАГСА заговорила:
— Уважаемые товарищи! Рады приветствовать вас в этом светлом зале! Под мирным небом нашей Родины советский народ идёт в светлое будущее. Вы, дети нашего народа, сегодня вступаете в брачный союз.
Исполняя высокий общественный долг, как представитель государства, прошу ответить вас, жених: является ли ваше желание стать мужем искренним и свободным?
— Да, — отрезал басисто Иван, голос ещё не был посажен, как на нарах. И кивнул.
Тогда работница ЗАГСА повернулась к невесте.
— Прошу ответить вас, невеста!
— Согласна, — игриво произнесла Флора и хихикнула.
— Именем Закона Союза Советских Социалистических Республик ваш брак регистрируется! Уважаемый Иван Карасев, уважайте Флору Волкову как верного друга, берегите её как мать ваших будущих детей. Наше советское общество возлагает на вас обязанность вырастить их честными людьми и мужественными гражданами. С этой минуты всё для вас становится общим: труд, радость, мечты. Объявляю вас мужем и женой!
Тогда и заиграл во всю гимн СССР.
— Петь? — позвала его Софа робко, уже не со страхом, а с каким-то теплом, появившимся внутри от просмотра.
— А? — оторвался Карасев, повернувшись к ней. Он выглядел растерянно, сам не ожидал. Сглотнул, но глаза всё равно возвращались на экран.
— Ты меня позвал свадьбу своих родителей посмотреть?
— Я даже не знал, что такое имеется.
— Ты хоть присядь...
Петя опустился на кровать, Софа ела конфеты и запивала чаем, передала ему его кружку с кофе.
Свадьба на экране продолжалась. Экран мерцал, показывая кадры свадьбы, которую Петя не мог помнить. Иван Карась молодой, с дерзкой улыбкой кружил Флору, а она смеялась, запрокидывая голову. В груди у Петьки что‑то сжалось: он не помнил уже отца таким без тяжести в глазах, без груза лет. Не помнил, когда это мама в последний раз так смотрела на отца.
Он взглянул на Софью и усмехнулся, опустился на пол, подобравшись к ней. Потянул её на себя.
— Петь, ты чего? — удивилась она.
— Ща увидишь.
Они оба поднялись на ноги, напротив друг друга, он положил свои руки ей на талию. И она поняла. Положила ладони к нему на предплечья.
— Тебе потанцевать захотелось? — она подняла голову к нему, чуть наклонив в бок.
— А че б нет, м? — подмигнул парень, смотря на неё сверху вниз, улыбался от этой близости, от которой вспыхнули искры, как те самые, что мелькали у его отца на записи.
Софа приняла. Вот оно, истинное расслабление после всего происходящего с ней. Может, ей этого и не хватало в жизни — внезапности, лёгкости, момента побыть собой. Она и позабыла, что перед ней один из тех, кто людей в бетон закатывает. Сердце забилось сильнее, она покачала головой, смахивая тем самым волосы назад.
Они двигались, раскачиваясь под музыку с видео свадьбы его родителей, под веселье его родни, этим весенним тёплым днём. Только вдвоём.
Калинина ощущала, как её грудь упирается в его оголённый торс. Она всё ещё смущалась этого, одновременно ей было так на удивление хорошо.
Звук магнитофона слегка шипел, на экране Иван Карась что‑то шептал Флоре на ухо, та снова заливалась смехом. Петя чуть крепче сжал пальцы на талии Софьи, притянул её чуть ближе.
— Нравится? — тихо спросил Петя, но голос выдался с хрипцой. Смотрел ей в глаза, обрамлённые длинными ресничками, отрываясь от них на мягкие губы и щёки.
— Танец или кассета? — приглушённо уточнила девушка, сдерживая внутренние порывы, от которых всё будто чесалось в нетерпении.
— Я, — неожиданно серьёзно произнёс он, и внутри неё всё оборвалось. Зрачки расширились, и она отвела взгляд от его лица. Под его пальцами она напряглась, он чувствовал это, но его это мало стало волновать.
— Ты слишком торопишь события, Петь... — а для неё его прикосновения стали тяжёлыми, оттягивающими назад.
— Как тогда? — он пытался заглянуть ей в лицо, а она наоборот пряталась. Потом она почувствовала, как его ладонь легла ей на затылок и надавила слегка, чтобы она уткнулась ему в плечо. — Я че тебе пёс гонный, палку ждать? — зашептал он ей на ухо. — Сама пришла ко мне.
— Как подруга... — оправдалась Софа, её лоб был прижат к его плечу, ухо обжигало его дыхание.
— Днём друг, ночью супруг, — вырвался смешок из его груди, одна ладонь погладила её спину, вторая удерживала за талию. — Не, я не принуждаю, но я, сука, тоже не железный.
— Петь...
— М?
— Я не моя мама... Не шалава, чтобы в койку сразу залетать... — призналась Софья.
Вот чего боялась. Быть как мама. Повторить её судьбу, клеймо. Дети не должны отвечать за поступки тех, кто их родил, но она отвечала почему-то. Её заклеймили. Дочь зэка и шалавы. Чем она будет лучше матери, если сама... Поэтому она должна была быть осторожнее в словах и действиях, быть приличной, лишь бы не посчитали схожесть матери и дочери... Лишь бы бабушка могла людям в глаза смотреть...
Софа поэтому отрицала и ноющую боль внизу живота, что накатывала от мужской близости. Ей хотелось этого давно. Желание росло в ней по мере её цветения. И она скрывала это в себе, отрицала эту часть себя, но не могла не трогать саму себя ночью между ног.
А Петькины слова про друга... напомнили Вовочку... Но они не обещали любить друг друга вечно, принадлежать друг другу. Он оставался внутри неё воспоминаниями — это единственное, что может дать живой мертвому. А Карасев дышал... жил... от него исходило что-то другое, чем от Вовы и Лиора... Он был старше, опытнее, обладал властью и знал, что и как сделать... Какая юная дурочка не поведётся на такого? Софа была юной дурочкой.
— Пусть только пасть разует, кто про шалаву, — в бетон закатаю, глазом не моргну, — отозвался Петька в ответ. Так жёстко и уверенно, глухо, ровно и ниже обычного. Чеканя между ними, делая чёткие паузы.
Для неё это как смертельная ловушка, подманиваемая лакомым кусочком и угрозой уходящей земли из-под ног. Она осознаёт, что он ради неё сделает, но если она попытается сбежать или оттолкнуть его — этот бетон может стать её собственной реальностью. Новым домом.
А Карасеву много времени не надо. Он сразу понимает, где его женщина. И он захотел её, когда увидел на сцене «Белого Лебедя», растерянную, красивую и сбегающую со слезами. Это его безумная, извращённая форма нежности по сравнению со здравым умом. Там, где сейчас царит беззаконие, такие, как он, не умеют иначе. Он явно не подарит ей стихов, скорее — букет цветов и бошку обидчика в фольге. Его баба — его проблемы, его баба под его крышей, кто вякнет — тот труп. Всё просто.
— Ты хороший парень, дай мне время, пожалуйста... — просит тихо она. Передышка. А не там, где он давит, где только они наедине... ей нужен свежий воздух. А сейчас она уязвима...
Он обхватывает пальцами её подбородок, чтобы заглянуть ей в лицо. Тяжело, пристально, пытаясь понять — динамит его или говорит правду?
В его среде ценилось «слово», если Софа просит, то он должен установить рамки, как в переговорах, только любовных.
— Хороший значит?... — почти беззвучно произнёс он. — Я ж не зверь, время дам. Только не путайся. Усекла?
Софа кивнула. В голове пронеслись все их встречи, слова Таньки... а Танька была права. Появляющаяся влюблённость резко стала придавлена его рукой. Либо он сам придушит её чувства, либо они обрастут вокруг него, запечатываясь.
Он смотрит на неё и не может оторваться. Просто отпустить думать. Петька, не дожидаясь её согласия, забирает то, что считает своим по праву.
Его пальцы, жёстко фиксирующие её подбородок, не дают отвернуться или спрятать лицо. Он вжимается в её губы своими резко, голодно, с хриплым, животным выдохом прямо ей в рот.
Это не нежное ухаживание, ему нужна она, нужна разрядка, поэтому он сминает мягкие губы со всей дурью. Его язык врывается глубоко и властно, заставляя её задыхаться.
Одной рукой он намертво вжимает её талию в себя так, что Софа сквозь ткань чувствует, насколько тонкая ткань у него на штанах, насколько сильно его желание и тяжёлое, бешеное биение сердца.
Внутри неё разгорается пожар, завязывая в клубок ноющую боль внизу живота и одновременно леденеет от ужаса. Самый свежий воздух, который был ей так нужен, он перекрывает ей полностью, заменяя собой. Петька оставляет за собой право ждать, но прямо сейчас доказывает ей, что она уже никуда от него не денется.
Самое ужасное для самой себя — Сонечка его не отталкивает. Тело предаёт её, отвечая на мужскую силу того, чего так в жизни не хватало, а разум пытался кричать.
Калинина подчинялась воле своей плоти. Её губы, испуганно сжатые, приоткрываются навстречу его напору.
Льнёт к нему, обхватывая его щёки, находя опору, чтобы не упасть в обморок от всего этого.
Голова кружится от его губ на её, от того, как она отвечает и получает. От его рук на её теле... будто она пьяная, растворяется в хриплом дыхании, теряя контроль. Думает, что просто не смогла бы иначе, сколько бы она ни играла свою жизнь, стараясь выжить в этом аду? А ещё при этом оттолкнуть братка и думать, что ничего не будет.
Петька обхватил её талию в капкан, прижимаясь к ней, целуя так, будто напиться не мог, на экране послышались аплодисменты гостей для молодожёнов.
Но внутри Софы за этой животной вспышкой страсти бьётся дикий, парализующий нерв.
Каждое движение его губ, каждый голодный толчок его языка — и её разум кричит и задыхается в агонии внутри черепной коробки:
«Ты такая же. Ты как мать. Шалава».
Этот страх заполняет всё существо, поцелуи начинают горчить привкусом пиздеца. Она целует его и одновременно ненавидит себя за эту податливость. Ей кажется, что прямо сейчас, в его руках, что держали пистолет и пытали, она заживо хоронит своё право быть приличной девушкой. Не запятнанной в криминале певицей. Но это понятие относительно, учитывая её пение в стрип-клубе собственной двоюродной сестры.
Петька подталкивает её к кровати Юрки, Софа открывает глаза и ужасается на миг.
— Просто поваляемся, — шепчет Петька с такой уверенностью и желанием.
Он поднимает с пола подушку брата, берёт с соседней постели ещё одну и кладёт под спинку Софе и для себя.
Блондинка опускается на кровать, подтягивая к себе ноги как свою оборону, обнимая себя за колени. Петька меняет кассету в приёмнике на другую, на экране вновь мерцает. Точно фильм. Точно «Рэмбо», точно лук со стрелами... а не его член и она под ним.
Он возвращается к ней, присаживаясь рядом, опускаясь на мягкую перину. Под его весом скрипит постель. Рука закидывается за её плечо, притягивая к себе, носом утыкаясь в её волосы.
Софа чувствует, как под его весом прогибается матрас, увлекая её тело ближе к нему, ломая её хрупкую оборону из согнутых коленей. Его обещание «просто поваляемся» звучит как снотворное, но в каждом движении его тяжёлого тела сквозит обратное.
Он успокаивающе поглаживает её предплечье. От этих движений по нежной коже пробегают мурашки, щекочут изнутри, а та самая боль внизу живота вспыхивает вновь.
Она боится пошевелиться. Боится, что если она сейчас расслабится и опустит ноги, Карасев примет это за зелёный свет. Но он принял этот свет давно, когда она стучала, а ей открывал Русланчик...
Спустя время фильм закончился, кассету никто не вставал менять. Стало заметно, как изменился свет за окном, солнце уже не то, что было в полдень. А между ними просто висела тишина, которую никто не хотел прерывать.
Петька носом уткнулся в её волосы, прикрыв глаза, вдохнул. Девушка подняла на него утомившийся взгляд, она почти заснула за фильмом. Сама не поняла, как подтянулась к нему. Их губы вновь соприкоснулись, приоткрыв рот. Уже не жадно, лениво, тягуче, тепло.
Его губы едва ощутимо скользили по её. Одна ладонь так и удерживала за плечо, подтягивая ближе, а вторая легла на щеку. Под ласковыми движениями оборона согнутых ног окончательно сама собой распалась. Ноги распрямились. С щеки его ладонь соскользнула, легла ей на бедро, перетащив её ногу на себя. Она больше не могла быть напряжённой и обмякла.
На лестничной клетке разворачивалась своя трагедия в трёх актах.
Пришёл Юрка. Он был голодный, жевал булку с яйцом и луком, мечтал о чае, в прозрачном кульке ещё булки. Всем по булочкам. Позаботился о всех. Угостила его одна бабулька за портрет её кота.
И понял, что ключей нет, дверь заперта. Утром не взял, думал, что младший весь день дома будет, никуда не уйдёт, ну и не схватил. Начал стучать.
Затем по лестнице поднимался Руслан. Время было уже четыре, он надеялся, что сейчас ему откроют. Слонялся как мог, но хотелось домой уже. И столкнулся лбом к лбу с Юркой.
— О, ты куда ходил? — спросил средний. — Я ключи утром не взял, представляешь.
— А, — вырвался воздух из Руслана. — У меня тоже нет...
Юрка нахмурился, но не так, как Петя, с агрессией, а скорее не поняв просто.
— Петя дома? — и постучал опять.
— Он не один, — виновато признался младший.
— С кем это?
— С девушкой.
— Он тебя выгнал что ли?
И тут появился третий акт. Флора с сумками. Сегодня у неё укороченный день был, троллейбус передала второй смене. Шла домой, думала в душ сходить, пирог приготовить на выходные.
— Вы чего тут? — спросила она, ставя сумки. Юрка потянулся к ним, забирая. Мать погладила сына по плечу за помощь.
— Ключей нет, Петя не открывает, — рассказал средний.
— А че он?
— Он там с девушкой закрылся, меня выгнал, — начал рассказывать Руслан. Не хотел подставлять Соню, а вот на Петю наябедничать хотелось.
— Он че вообще оборзел? — ахнула Флора, доставая связку ключей, быстро вставляя один из них в замочную скважину.
Квартира встретила их тишиной и спокойствием. Мать ураганом заглянула в комнату Пети — пусто, да и дверь открыта. А потом комната Руслана и Юры закрыта.
— Петя! — крикнула Флора, идя к другой комнате. Не успела она войти, как преградил путь ей уже вышедший на шум Петька.
— Че?
— Ты совесть потерял? Руслана выгнал! Девку привёл!
— А че в мою комнату? Мы же договорились не заходить сюда, — возмутился Юра.
— Пасть закрой! — рявкнул на него Петя.
— Замолчали оба! Ты чего брата выгнал, а? — она расставила руки по бокам, то, что сын был выше, её не волновало.
— Я его в школу отправил!
— Какая школа? Я его отпросила!
— Обычная! Отпросила — ну молодец! Че-то я в школу всё равно ходил! Даже когда болел! Меня никто не отпрашивал!
В Петьке поднималась волна. От несправедливости, перемешанной со злобой, что его прервали.
Флора опешила, её тон понизился, может, поняла свою ошибку... но только сейчас, когда уже поздно. Во взгляде мелькнула боль.
— Ты это чего так со мной разговариваешь? Ты это, не начинай, ты сам тоже хорошо прогуливал, — закивала женщина.
Юрка пытался пройти к себе, Петька его отпихнул.
Дверь скрипнула, и из-за спины Пети выглянула Софья.
— Здравствуйте...
Флора замолчала, моргнула несколько раз. Вот стояла та, кто Русланчику помогала, кому она куртку дала, чтобы не замёрзла... к той, к кому она ощутила странные чувства, материнский порыв, зная её несколько часов... И видимо, не зря... Потому что для неё и так было понятно... Петька в одних штанах, закрылись изнутри, вдвоём, у неё губы распухли от поцелуев.
Мать перевела взгляд с Сони на Петю, с сына на Соню. Она, конечно, знала, чем мужчина и женщина занимаются вдвоём наедине, что аж надо младших из квартиры выгонять. Знала, какой её первенец, что явно он там не книжки Софе в одних штанах читал, а скорее открыл завод по производству внуков.
— Извините, я наверное, пойду, — Соня нацепила на плечо свою сумку, аккуратно обойдя Петю. Чувствуя, как он уцепился за её пальцы своими на прощание.
— Я подвезу, — предложил Петька.
— Нет, спасибо, я сама. Воздухом подышу... — она заправила выбившуюся прядку волос за ухо. Проходя мимо Руслана, поджала виновато губы и коснулась кулачком его плеча в знак поддержки.